Bleach: New Arc |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Bleach: New Arc » Блич, неистовый и беспощадный » Когда расцветает гранат
Эпизод: Когда расцветает гранат
Бамбиетта Бастербайн | Орихиме Иноуэ
Время и место:
Время: разгар войны в Обществе душ, после боя с капитаном Комамурой
Место: какие-то безымянные развалины дома
Описание
У Бамбиетты есть... в общем-то ничего у нее и нет, теперь даже гордости. Поражение настигает ее стремительно, а главное — когда не ждешь. У Орихиме слишком золотое сердце, чтобы пройти мимо и не попытаться помочь. И этого, впрочем, тоже никто не мог ожидать.
Bad man, such a sad man
Is it ever enough?
Will you ever find a new obsession?
What a bad man, like a blind man
So lost in the dark
Still searching for his own salvation
Не то чтобы у Бамбиетты часто находится столько свободного времени, чтобы лежать на спине и разглядывать облака. Ее жизнь — бесконечная беготня в попытках выжить и хоть как-то закрепиться. Ванденрейх — ее новый… дом? Дом, в котором царит строгая военная дисциплина, а сильные пожирают слабых не моргнув и глазом. Все так или иначе сводится к выживанию, будь то вонючие улицы Генуи, полные крыс и ищущих чем поживиться глаз, или же же стройные ряды белоформенных квинси, жадно ловящих каждое слово своего Императора.
Тем не менее, Бамбиетта лежала. И молча смотрела в мрачное небо не отрывая глаз. Еще никогда-никогда-никогда, даже после самых тяжелых, суровых тренировок ей не было н а с т о л ь к о плохо. Когда она, едва передвигая ноги, тащилась в лазарет, не желая никого просить о помощи, чтобы ее подлатали. Когда она получала индивидуальные тренировки, которые ставили ее жизнь на грани выживания. Когда она сражалась, сражалась, сражалась и еще раз сражалась, выходя из битвы победителем.
Для Бамбиетты победа значила одно, самое простое и самое сложное одновременно: жизнь. Ни больше ни меньше.
Жизнь, которую она бездарно растратила, проиграв подчистую дебильной псине с ее уродским скелетом. В своей победе Бамбиетта не сомневалась, но теперь почему-то именно она валялась пластом на земле не в силах пошевелиться. Она отчетливо понимала: никто ей не поможет. Сильные пожирают слабых, а бегать вечно Бамбиетта не сможет. Ведь ног-то у нее нет, какая ирония.
На языке мерзко горчила соленая кровь. Ноги ей оторвало во время падения, рук она не чувствовала, а понять, целы ли они, никак не получилось. Голова не шевелилась. Тело не поднять. Все внутренние органы перемолоты в кашу. Бамбиетта — живой труп… на радость Жизель. Нет-нет-нет, лучше об этом даже не думать.
Где-то вдалеке гремели взрывы. Что-то грохотало, что-то светилось, что-то вспыхивало и потухало. Концентрация духовной энергии в воздухе достигала огромных значений. Бамбиетта подвела Его Величество. Хуже уже точно быть не может. Когда она активировала Фольштендиг, следом активировались сразу несколько Фольштендигов, и другие штернриттеры, в отличие от нее, еще держались.
Бл*дство. Настолько в жизни все кувырком, что Бамбиетта даже сдохнуть нормально не смогла.
Поэтому, когда послышались тихие шаги, она настороженно нахмурилась, заглушая позорное желание застонать и вместе с тем — сковывающий нутро ледяной, чудовищный страх. Если это псина, его хотя бы можно будет спровоцировать, чтобы прикончил без лишних слов…
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:38:07)
Грохот войны в обществе душ не стихал ни на минуту, но здесь, среди обломков когда-то величественных белых стен, воцарилась странная, пустая тишина. Воздух был перенасыщен гарью и едким запахом чужой духовной энергии. Орихиме двигалась осторожно, почти не дыша, прижимая ладонь к груди, где под тканью формы бешено колотилось сердце. Она не должна была здесь находиться, Ичиго просил её быть осторожнее, но ноги сами несли её туда, где затихали чужие жизни.
Шаги по крошеву камней звучали слишком громко. В нескольких метрах впереди она заметила пятно — ослепительно белое на фоне серой пыли. Форма квинси.
Иноуэ замерла. В голове пронеслась мысль о том, что это враг. Тот, кто пришел уничтожить всё, что ей дорого. Но когда она подошла ближе и увидела девушку, распростертую на земле, её горло сдавило спазмом. Это не был грозный воин. Это было нечто изломанное, лишенное сил и, кажется, самой надежды. Кровь — густая, темная — пропитала камни под ней.
Орихиме видела её раньше. Гордая, шумная, опасная... Сейчас от этой гордости остался только неподвижный, затравленный взгляд, устремленный в небо.
— О боже... — сорвалось с губ Орихиме тихим, едва слышным выдохом.
Она сделала еще шаг, чувствуя, как внутри всё переворачивается от вида тяжелых ран. Страх на мгновение парализовал её: «А если она нападет? Если это ловушка?». Но тут же пришло другое понимание — эта девушка не поднимется. Она умирает здесь, в одиночестве, пока её товарищи продолжают сражаться где-то там, за горизонтом взрывов.
Орихиме опустилась на колени рядом, стараясь не задеть искалеченные ноги Бамбиетты. Она видела, как хмурятся брови квинси, как в её глазах вспыхивает остаток ярости, перемешанный с ледяным ужасом.
— Пожалуйста, не двигайся, — мягко, почти шепотом произнесла Орихиме, протягивая дрожащие руки. — Я не причиню тебе вреда.
Она знала, что это безумие. Знала, что спасает врага. Но её «отказ» не выбирал сторону. Пальцы коснулись заколки, и в воздухе разлилось теплое, золотистое сияние.
— Сотэн Киссюн.
Над окровавленным телом Бамбиетты начал медленно разворачиваться купол. Орихиме закусила губу, чувствуя, как её собственная энергия сталкивается с остатками чужого, враждебного Рэйацу. Ей было страшно, но она не отвела взгляда от лица девушки.
— Потерпи немного. Я не дам тебе просто так исчезнуть.
Отредактировано Orihime Inoue (2026-03-24 06:06:39)
К сожалению? К счастью ли? Это оказалась не чертова псина. Не кто-то из “Бэмби”. Не кто-то из штернриттеров. Не кто-то из шинигами. Бамбиетта, темнеющим из-за потери крови взглядом уставившись на знакомое лицо в обрамлении огненно-рыжих волос, потеряла дар речи. Мысли путались в голове. Небо над ней было все таким же равнодушным, как и до этого.
Давай же. Добей. Добей. Один удар прямо в сердце — и все будет кончено.
— Пожалуйста, не двигайся. Я не причиню тебе вреда.
— Ты… — зашипела Бамбиетта. В груди что-то мерзко булькнуло, застыв в горле влажным комом, и она хрипло закашлялась, делая в перерывах короткие сиплые вздохи. Ей все равно осталось немного. С такими ранами долго не живут. — Какого черта ты здесь забыла, принцесска?
Не просто посреди войны между шинигами и квинси, но рядом с Бамбиеттой. Той, которая ее украла, чтобы выслужиться и увеличить свою ценность в глазах окружающих. С похищением не сложилось — Орихиме перехватили прямо по пути, и Бамбиетте пришлось отступать, спасая свою несчастную шкуру, — и она, раздосадованная и злая на весь мир, вернулась в штаб ни с чем.
Тогда она перенесла это унижение с гордо выпрямленной спиной, постаравшись сделать так, чтобы весть о ее позоре особо не распространялась. Думала ли Бамбиетта тогда, что их путям снова предстоит пересечься? Маловероятно, но возможно, учитывая, что Орихиме была близка с вездесущим Куросаки, который успел сунуть свой нос везде где только можно.
А теперь она, практически мертвая, не в силах пошевелиться, вынуждена наблюдать за тем, как ее, черт возьми, лечат без ее на то согласия. Пока Бамбиетта была беспомощной на грани жизни и смерти, пока ее сковывал бесконечный, всепоглощающий ужас, истоков которого она не понимала, ее разрешения никто не спрашивал. Будь тут шинигами или квинси, она бы уже давно перестала дышать.
Но по искалеченному телу растекалось тепло, а в глазах Бамбиетты ледяной ужас уступил место пламенной ярости. Ее лицо перекосило от злости, от унижения из-за того положения, в котором она оказалась. Помощь от Орихиме, которую она пыталась похитить, воспринималась зациклившимся на смерти разумом как издевательство, попытка доказать собственное превосходство; святость, которая никому нахер не нужна, изливалась на Бамбиетту здесь и сейчас.
Бамбиетте стало противно. Ей было безумно, просто смертельно больно, она удерживалась в сознании лишь усилием воли, трещащей и ломающейся по кускам, и сочувствующий, встревоженный взгляд Орихиме проходился по сгнившей гордости не бархатной перчаткой, а наждачкой по свежей ране.
— Потерпи немного. Я не дам тебе просто так исчезнуть.
— Не трогай меня! Не трогай меня, блять! Дай мне спокойно сдохнуть! — сипло зарычала Бамбиетта, прилагая усилия, чтобы хоть сколько-то отодвинуться, разрывая контакт с чужой духовной энергией.
Помоги мне. Спаси. Не убивай. Я хочу жить.
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:41:36)
Орихиме почувствовала, как по сердцу полоснуло этим надрывным, хриплым криком, в котором отчаяния было куда больше, чем настоящей злости. Она не отшатнулась, хотя ярость Бамбиетты была почти осязаемой — колючей и ледяной, как осколки разбитого зеркала, впивающиеся в кожу. Иноуэ лишь ниже склонила голову, и одна из её медно-рыжих прядей скользнула по плечу, почти коснувшись испачканной в белой пыли формы квинси.
— Тише... пожалуйста, тише, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли ответной обиды. Только та мягкая, обволакивающая нежность, с которой смотрят на раненого зверька, который от невыносимой боли начинает кусать помогающие ему руки.
Она видела, как Бамбиетта пытается спротивляться, как её пальцы, испачканные в крови и каменной крошке, бессильно скребут по обломкам. Это зрелище отозвалось в Орихиме острой, почти физической судорогой. Ей до боли хотелось протянуть руку, коснуться дрожащего плеча девушки, чтобы передать хоть каплю того тепла, что жило у неё внутри, но она понимала: сейчас любое прямое прикосновение будет воспринято как удар, как еще одно унижение.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — Орихиме едва заметно, грустно улыбнулась. Её взгляд, обычно лучистый, сейчас был подернут дымкой глубокого сочувствия. — И я знаю, что тебе сейчас очень, очень страшно. Прости меня за это... Прости, что я заставляю тебя чувствовать жизнь, когда тебе кажется, что темнота — это единственный выход.
Золотистый свет барьера Сотэн стал еще мягче, стсраясь сохранить теплоту его создателя. Он больше не слепил, а окутывал изломанное тело Бамбиетты, словно теплое янтарное облако. Орихиме закрыла глаза на мгновение, вкладывая в свои слова всю ту искренность, на которую была способна её душа. Она буквально «отказывала» не только рваным ранам, но и самому факту того, что эта гордая девушка должна закончить свой путь здесь, в грязи и одиночестве.
— Но я не могу уйти. Мои ноги просто не сдвинутся с места, если я оставлю тебя здесь одну. Я не умею просто смотреть, как кто-то исчезает... Ты ведь такая сильная,. я видела твой огонь, видела твою решимость. Пожалуйста, не проси меня позволить тебе погаснуть. Это было бы слишком... слишком неправильно.
Она чуть подалась вперед, и её голос стал совсем тихим, почти неразличимым на фоне далеких громовых раскатов битвы, словно она делилась самым сокровенным секретом:
— Если тебе станет легче — кричи на меня. Можешь даже ударить меня, когда твои руки снова смогут сжаться в кулаки... Я всё приму. Но сейчас просто позволь мне побыть рядом. Совсем немножко. Пока эта колючая боль не утихнет, пока ты не почувствуешь, что снова можешь дышать.
Ладони Орихиме светились ровным, ласковым светом. Она стояла на коленях в пыли Сэйрэйтэя, и в этот момент для неё не существовало ни войны, ни императоров, ни званий. Была только эта израненная девушка, которой она твердо решила подарить завтрашний день, чего бы это ни стоило.
За все, что тебе дают, надо платить. Рано или поздно приходит час расплаты — ничего не бывает просто так, за бесплатно, за бесценок; все имеет свою стоимость, и это аксиома. Бамбиетта не умела быть жадной: трудно привязываться к вещам, людям, местам, которые она рано или поздно может потерять. И просить о помощи — значит унижаться.
Просить о помощи врага, ту, которая свежей ноющей раной напоминает о ее позорной промашке, — унижаться вдвойне. Будь Бамбиетта на месте Орихиме, добила бы лежачую, неспособную сопротивляться проблему не задумываясь. Все женщины, которых она когда-либо имела честь знать, отличались беспощадностью, иногда граничащей с жестокостью.
Но не Орихиме. Что тогда, что сейчас она выделялась. Это потому, что она не квинси и не шинигами? Потому, что она не причастна к кровной-кровавой войне? Откуда произрастало это слепое желание помочь тому, кто вовсе не желает этой помощи?
От жгучей обиды, перемешанной со стыдом и страхом, на глазах вскипели слезы, которые она упорно сморгнула. У Бамбиетты уже совсем ничего не осталось, даже гордости; даже если сейчас ее вылечат, что тогда? Что будет дальше? Мысли жужжали в голове непрерывным роем, теснились, жались друг к другу; спасительная темнота, наползающая на разум, отступала под золотистым сиянием.
— Зачем? — прошипела Бамбиетта, отчаянно цепляясь окровавленными пальцами за остатки стены, выстроенной от всего окружающего мира, крепкой и защищающей от всего-всего-всего. — Зачем тебе это надо? В святошу решила поиграть? Вся такая хорошая, белая и пушистая, забыла, что у меня практически получилось притащить тебя в Зильберн?
Цеплять. Бить наотмашь по поводу и без. Взрываться, кричать, вести себя высокомерно и заносчиво. В груди разрастался ком параллельно с тем, как чудовищная боль, искорежившая тело, отступала шаг за шагом, подчиняясь золотистому свету. Становилось понятнее, почему ее следовало похитить — это действительно бы стоило того. Подумать только, какая внушающая сила, вмешивающаяся в страдания умиравшего тела.
— Что ты хочешь взамен? Благодарности? Ха, ты ее не получишь, а твой дружок Куросаки подумает, что ты сошла с ума, раз по своей воле сунулась ко мне, — процедила сквозь зубы Бамбиетта. Как смешно: физическая боль уходила, но душевная становилась лишь сильнее. Янтарный свет барьера оседал на коже. Небо сквозь него казалось куда теплее, чем до этого. — Говоришь, что не можешь уйти, но ведь на деле ты просто чертова эгоистка, которой приятно потешить свое самолюбие, поставив очередную галочку в списке спасенных твоими руками!
Бамбиетта, как загнанный в угол зверь, болезненно кусалась, ведь это последнее, на что вообще хватало ее сил. Она скалила зубы и рычала, чувствуя, как месиво из внутренних органов перестает быть месивом, легкие начинают работать нормально, а повреждения постепенно затягиваются.
Зачем? Зачем? Зачем Орихиме это делала?
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:43:45)
Слова Бамбиетты хлестали наотмашь, ядовитые и колючие, словно осколки льда, но Орихиме не закрывалась от них. Она принимала каждый удар, каждую попытку уязвить её с тем же кротким терпением, с каким принимают капризы больного в лихорадке. Она видела, как дрожат окровавленные пальцы квинси, вцепившиеся в обломки стены, и понимала: это не ярость сильного, это последний бастион того, кто смертельно боится оказаться в долгу.
Когда Бамбиетта выплюнула обвинение в эгоизме, Орихиме на мгновение замерла. Её ресницы дрогнули, а золотистое сияние барьера на секунду стало чуть ярче, откликаясь на её внутреннее волнение.
— Ты права, — тихо произнесла Орихиме, не отводя взгляда от искаженного злостью лица девушки. — Наверное, я и правда эгоистка. Мне невыносимо больно видеть, как кто-то страдает прямо передо мной. Если я развернусь и уйду, эта боль останется со мной навсегда. Я лечу тебя, чтобы мое собственное сердце не разорвалось от того, что я просто стояла и смотрела. Разве это не эгоизм?
Она чуть склонила голову набок, и в её глазах, отражающих янтарный свет ее способности, промелькнула тень бесконечной усталости от этой долгой, кровавой войны.
— Мне не нужна твоя благодарность, правда. И я не жду ничего взамен. В моем мире не всё имеет цену. Иногда... иногда мы делаем что-то просто потому, что не можем иначе. Ичиго... — при упоминании его имени в её голосе проскользнула теплая, едва уловимая нотка, — ... он бы разозлился, если бы я подвергла себя опасности. Но он никогда бы не осудил меня за то, что я спасла жизнь. Он сам такой же. Он сражается, чтобы защитить, а не чтобы убить.
Купол света продолжал свою невидимую работу, методично «отказывая» реальности в тех разрушениях, что принесла битва. Кровь на коже Бамбиетты начала исчезать, а разорванные ткани срастались под ласковым теплом барьера. Орихиме видела, как в глазах квинси вскипают слезы, которые та так отчаянно пыталась скрыть за маской высокомерия.
— Ты говоришь вот говоришь о «часе расплаты», о стоимости всего на свете... Но разве жизнь — это товар? — Орихиме осторожно протянула руку, не касаясь Бамбиетты, а лишь едва уловимо указывая на небо, которое сквозь щит казалось золотистым и мирным. — Ты не обязана мне ничем. Когда ты сможешь встать, ты вольна пойти куда угодно. Можешь снова назвать меня дурой, можешь ненавидеть меня. Но сейчас... сейчас просто дыши. Почувствуй, как воздух снова легко входит в легкие. Разве это не чудо, что мы всё еще здесь, несмотря на весь этот ужас вокруг?
Она замолчала, позволяя тишине и целебному свету сделать остальное. Орихиме не хотела казаться «святой» — она просто была собой, девочкой, которая верила в то, что даже в самом темном сердце есть место для тепла, если только кто-то другой не побоится протянуть к нему руки.
— Я не играю в хорошую, — добавила она совсем шепотом, и её взгляд стал пронзительно искренним. — Я просто хочу, чтобы сегодня никто больше не умирал. Даже те, кто считает себя моими врагами.
Все они по природе эгоисты и в первую очередь думают о себе. Это более чем естественно, когда хочется ставить себя на первое место, возносить надо всеми окружающими, стремясь добиться своего. Для Бамбиетты — это попытки выгрызть себе место под солнцем и не сдохнуть как можно дольше; для Орихиме — это желание преуменьшить чьи-то страдания ради самой себя же. Их эгоизм различался, хоть и имел единый источник. Осознавать это — словно получить ожог от долгого пребывания на солнце. Или спечься под этим самым солнцем, золотистым, как купол янтарного барьера над головой.
Когда Орихиме вздрогнула, когда колючие слова таки попали в цель, Бамбиетта не почувствовала того удовлетворения, какое ждала, потому что ситуация была не той. Она чувствовала себя смертельно уставшей, и физическое ощущение утекающей по капле жизни сменилось психологическим. Слушая, что ей говорит Орихиме, пытаясь вникнуть в каждое ее слово, наполненное непонятной убежденностью в правоте, противоречащей всем постулатам жизни, Бамбиетта раздраженно прикрыла глаза, стиснув челюсти.
— Нельзя… нельзя не ждать ничего взамен. Не бывает такой чистой жертвенности, когда ты готова броситься на помощь любому, кто в ней нуждается. Так не бывает, — зло усмехнулась Бамбиетта, чувствуя, как к ней возвращается контроль над телом. Даже оторванные ноги — и те возвращались в исходное состояние, хотя это было последнее, на что она вообще могла надеяться. — Не бывает, слышишь, принцесска? Это утопия. Любой, кому ты нанесешь добро и причинишь справедливость, может легко ответить тебе злом и жестокостью.
Бамбиетта упрямилась. Она, униженная, раздосадованная и злая, исступленно кусала руку, которая ласково гладила ее по голове, как дикое животное, никогда не ведавшее ласки и заботы. Ярость, смешанная с ненавистью — к самой себе в первую очередь, — лопнула, как мыльный пузырь, вместе со всей ее предсмертной бравадой. Ей не хотелось принимать ни помощь, ни искренность, ни что бы то ни было, особенно от той, кто официально находился по другую сторону от нее.
Янтарь лился на нее со всех сторон, теплый и осторожный, словно и не было никогда ни сражений, ни боли, ни смертей. Этой войне, беспощадной и кровавой, никогда не следовало начинаться. Но вот они здесь. И одна эта мысль вызывает чудовищную свинцовую усталость, придавливающую к земле.
Бамбиетта всегда сражалась, чтобы защитить, но себя, а не других. Ей не понять Орихиме, которая просто не может иначе, не понять Куросаки, который, по ее словам, не стал бы ее осуждать за помощь врагу… Они живут в каком-то совершенно другом мире радужных поней и легкокрылых бабочек, который для Бамбиетты, знающей лишь язык жестокости, закрыт и чужд.
И Бамбиетта дышала. Вздохи стали даваться ей легче, и легкие начали работать в обычной мере. Она ощутила пальцы ног, и те, поддаваясь команде мозга, слегка пошевелились. Бамбиетта продолжала притворяться, что не может двигаться. Глаза пекло от слез; тонкая дорожка расчертила висок и скатилась крупной камней в грязные, опаленные волосы.
— Пока ты жив, значит, что ты выиграл бой. Кто сильный, тот и прав. Жизнь — достойная цена за победу, не так ли? Ты и правда дура, если считаешь иначе, — Бамбиетта не преминула вернуть Орихиме ее же слова сухим, лишившихся красок тоном. Она, изредка смаргивая крупные слезы, сверлила ее тяжелым, нечитаемым взглядом. — Смерти будут всегда. Это неизбежно, и один маленький человек ничего, совершенно ничего не сможет с этим сделать.
Бамбиетта неожиданно метнулась вперед. Ледяная ладонь сомкнулась на шее Орихиме, и Бамбиетта, пройдя сквозь янтарный свет барьера и снова оказавшись под удушающе серым небом, рывком повалила ее на спину, нависая сверху и прижимая к земле всем телом.
— И если я захочу тебя убить после того, как ты меня исцелила… ты все равно будешь придерживаться тех же убеждений? — спросила Бамбиетта хриплым, усталым шепотом, и крупная горячая капля скатилась с ее щеки и упала на щеку Орихиме.
Мир вокруг Орихиме на мгновение перевернулся. Жесткий удар лопатками о холодные камни выбил воздух из легких, а пальцы Бамбиетты, все еще сохранившие ледяной холод недавней близости смерти, сомкнулись на ее горле. Янтарный свет барьера, лишившись концентрации хозяйки, рассыпался мириадами искр, оставляя их двоих один на один с удушливо-серым небом над обществом душ.
Иноэ замерла, не пытаясь вырваться. Она видела над собой лицо Бамбиетты — искаженное, пугающее и в то же время до боли беззащитное в своей ярости. Горячая слеза, упавшая на щеку Орихиме, обожгла сильнее, чем физическая хватка. Это была не капля слабости, а символ того, как рушится мир квинси, не способный вместить в себя простую, бескорыстную милосердность.
— Я знаю... — прохрипела Орихиме, глядя прямо в глаза Бамбиетте. В ее взгляде не было ужаса перед возможной смертью, только тихая, почти бездонная печаль. — Я знаю, что один человек не может остановить все смерти в мире. И я знаю, что ты можешь убить меня прямо сейчас.
Она осторожно подняла руки, но не для того, чтобы оттолкнуть квинси или схватить её за запястья. Орихиме мягко накрыла ладонями руки Бамбиетты, которые сжимали её горло. Её пальцы были теплыми, живыми, и это тепло контрастировало с мертвенной бледностью кожи Штернриттера.
— Но если я из-за страха перестану помогать... если я позволю твоей ненависти победить мою веру... тогда я действительно проиграю. Не в бою, а как человек. А это страшнее, чем просто перестать дышать.
Орихиме чуть приподняла голову, игнорируя давление на шее, и её голос стал спокойным, лишенным всякого вызова. В нем была лишь кристальная честность, которая пугала больше любого оружия.
— Если ты убьешь меня сейчас, это не докажет, что я была неправа. Это лишь докажет, как сильно тебе больно. Что твоя броня из жестокости настолько тонка, что ты боишься даже крохотного тепла. Но даже если ты это сделаешь... я не пожалею о том, что исцелила тебя. Потому что в ту минуту, когда ты открыла глаза и снова смогла дышать — я уже победила ту смерть, которая хотела тебя забрать. И для меня этого достаточно.
Она прикрыла глаза, полностью отдавая свою жизнь в руки той, кто только что вернулся с того света. Она не была «принцесской» из сказки, она была той, кто готов стоять на своем до самого конца, даже если этот конец наступит через секунду.
— Твоя жизнь теперь принадлежит тебе, а не Его Величеству и не этой войне. Что ты с ней сделаешь — это только твой выбор. Мой выбор был в том, чтобы дать тебе этот шанс.
Орихиме расслабилась под весом Бамбиетты, подставляя лицо под серый пепел, падающий с неба, и ожидая решения. Она не знала, что победит в душе этой изломанной девушки — старая привычка убивать или новое, пугающее чувство жизни, которое она ей подарила. Но Иноуэ не отвела взгляда, продолжая согревать своими ладонями холодные пальцы врага.
Вы здесь » Bleach: New Arc » Блич, неистовый и беспощадный » Когда расцветает гранат
