Отшумели песни нашего полка,
Отзвенели звонкие копыта.
Пулями пробито днище котелка,
Маркитантка юная убита.

Мальчишка с лютней притулился в углу кузни у свалки искореженных кусков труб и самозабвенно дергал струны. Лютня чудом уцелела после обысков в замке. Обысков после поражения. Базз пригубил самогону. Бочки с алкоголем в подвале сохранились чуть хуже, чем мебель, которой в целой резиденции Императора целой осталось ровно столько, чтобы обставить один деревенский домик на трех человек. И значительно лучше, чем коммуникации, которых не осталось совсем вследствие переноса города квинси в Тени.
Это говорило о двух вещах, обе неутешительные:
Во-первых: шинигами были настроены решительно и не собирались прощать попытку несговорчивых лучников оторвать себе кусочек собственного светлого будущего.
Во-вторых: бренди, вино и виски уравнители любили больше, чем самопал и пиво. Но в этом Базз был готов их понять.

Нас осталось мало — мы да наша боль.
Нас немного и врагов не много.
Живы мы покуда, фронтовая голь,
А погибнем — райская дорога.

Иногда за эти три месяца Баззу становилось интересно, как оно там, в раю — настоящем, куда попадают праведные квинси, которые не посылают Кляйха нахуй, когда его мандеж заёбывает, и не пишут на стенах тронного зала сакраментальное слово, которым иногда называют особо неприятных людей. Видимо, Базз был очень плохим мальчиком, потому что вместо рая в обозримом будущем ожидался только уголь.
Форма, некогда бывшая белой теперь представляла из себя буро-серую драную тряпку, местами прожженную и всеместно вонючую от смеси пота, угля и металла. Базз забывал говорить “привет”. Пернида теперь при встречах забывала слова и как их всех зовут. И вместо “привет” задумчиво звенела цепями из-под несуразной тряпки, в которой ее нашли после Переноса. Нашел Аскин и прежде, чем показать остальным, минут пять мялся у порога и искал слова.

Руки на затворе, голова в тоске,
А душа уже взлетела вроде.
Для чего мы пишем кровью на песке?
Наши письма не нужны природе.

Когда грязные и опозоренные, они вернулись — ввалились — в замок, под ноги Хашвальдту, который держал Врата открытыми, они даже не верили, то вырвались из той мясорубки живыми.
Война, которая съела их народ. В одночасье исчезли посиделки в казармах, исчезли почти-самовольные загулы по кабакам, веселые раньше горничные еще пару дней плакали по углам, а потом перестали, вырезанные твердой рукой карательных отрядов.
Базз лично загнал часть одного из таких отрядов на южный двор, и выжег его до пепла, когда вылезшее из Врат многлазое многоное ощетиненное зубами-занпакто чудовище изжевало и изувечило не успевших спрятаться в Тень мелких поварят.
После Переноса собрания он не ходил, упахиваясь здесь, в кузне, и на этажах, где восстанавливали коммуникации, запитывая их сами на себя, на накопители рейши, на преобразователи. Оставшиеся живыми газовые рожки и лампы сияли теперь холодным синим светом. Проблемы с водой должны были решиться вот-вот. Как только они найдут в мире живых источник воды, достаточный для обеспечения спрятанной столицы квинси.

Спите себе, братцы, — все придет опять:
Новые родятся командиры,
Новые солдаты будут получать
Вечные казенные квартиры.

Мысли свернули не туда. Базз помнил слишком много того, что помнить не стоило. Фляга с самогоном застыла у губ, расширенные глаза смотрели в пустоту. Помнил, как взвился спичкой Хьюберт, пытавшийся прикрыть Императора, как Альгора обратился в пепел рядом, как Зейдриц ринулся наперерез Демону с мечом и рассыпался огненными искрами. А потом их всосало в Тень. Всех. Каждого. И выкинуло на площади. Живыми.
Базз резко вдохнул самогон и закашлялся.
Спрашивать что угодно у Хашвальдта он больше не хотел. Возможно, потом, когда все снова станет нормально, у него снова появятся вопросы. А может, и нет. Он не был уверен, что Хашвальт, правая рука самого!.. сможет ему ответить, как, блять, так-то умерло столько ребят, если вы херовы провидцы и могли это предотвратить. Иногда он спрашивал мальчишку, живущего в его памяти об этом. Мальчишка молчал — он пока еще решал только за себя. И немножко — за Базза.

Спите себе, братцы, — все начнется вновь,
Все должно в природе повториться:
И слова, и пули, и любовь, и кровь…
Времени не будет помириться.

У певца что-то склинилось в глотке и он заплакал навзрыд, обняв лютню, как мертвого ребенка. В кузне повисла наполненная тенями звуков горящего в горне угля, дыхания шести человек тишина, разрываемая резкими всхлипами. Певцу, судя по виду, было лет пятнадцать.
Базз встал и вышел в прохладу коридора. Быть свидетелем чужой кровоточащей души он не хотел. Кем был этот сопляк в прошлой жизни? Курсантом? Подмастерьем? Шлюшкой из борделя? Это было неважно. Из тридцати тысяч населения столицы осталась одна десятая. Надежды на спасение кого-то еще было все меньше. О том, что он сам едва ли лет на пять старше мальчишки Базз не думал.
Надо было спать. Базз вышел из рогатого дворца и по галерее дошел до Правой Западной Дозорной башни. В зыбком свете, исходящем из светящегося замка у двери башни шевельнулась тень, чуть более светлая, чем остальные.

Отредактировано Bazz-B (2026-03-15 23:32:58)

В Тенях понимание ночи и дня происходило с определенным запозданием. По стиханию шума помещений, используемых людьми, по запахам с кухни, по грохоту кузни, по тому, как слабые в сумеречном свете дня тени растворялись с приходом вечера. И по звону старого пожарного колокола, сохранившегося на одной и из Северных Дозорных Башен. Каждое утро в шесть Базз просыпался именно от его глухого боя.
Хашвальт, похоже, заснул сидя, привалившись к стене и теперь сонно щурился, глядя куда-то, где предполагал лицо, из-за чего взгляд казался рассеянным и подслеповатым. Драться с ним не хотелось, хотелось вымыться и спать. Можно без вымыться. Можно и в башню не подниматься. Пару раз Базз нашел себя дремлющим на ступеньках, привалившимся к стене. Такими утрами хотелось помереть от сковывающей все тело ломоты. Ступеньки каждый раз были на разном пролете. В последний раз – на второй площадке. В этот раз. Видимо и в башню не войдет и спать не ляжет и старый колокол будет звонить не про его честь…
— Базз?
Базз сел на землю, скрестив ноги и подпер щеку кулаком. Этот переход защищали особенно активно – в дороге зияли рытвины и ямы от выбитых камней. Он еще помнил времена, когда здесь был сворот на мост, под которым текла узкая и холодная река. Сейчас под мостом была покрытая плитами траншея. Сухая и пыльная.
Было горько, Базз облизнул губы, на языке стало солоно и железно. Хашвальт был беленький и чистый, пах прачечной и кофе. Печать недосыпа и задолбанности не обошла их сиятельного наследника – или уже нового императора? — стороной. Фуражку он потерял где-то по дороге. Там же где-то нашел синие круги и мелкую белесую щетину на подбородке. Базз легонько позавидовал – у него росли три пера в четыре ряда на верхней губе и те обгорали в кузне.
— А кто еще-то? – ситуация была глупая, задавать вопросы Юго Базз не хотел, его ответы были нужны в той, прошлой, жизни, в которой они были сверкающими рыцарями в белых плащах, идущими на самое стремное говнище в их жизни. Сейчас они останками былого величия, последними выжившими.
– Если ты на лейтенанта надеялся, то у меня для тебя плохая новость – Кляйх помер. Юго, какого хуя ты сейчас-то пришел?
Было горько. Дорога, Академия, бессильные попытки доказать, что стоишь не только пинка под зад, бесконечные беззубые попытки заставить Хашвальдта говорить с ним, как с равным, мутное время иллюзии вольницы в отряде Штернриттеров, фарс с неслучившейся казнью. Явление мстящих Уравнителей – все казалось драным узором на плешивеющем гобелене его истории. Базз закрыл глаза. Сил на то, чтобы дать по зубам Хашвальдту и пойти спать не было. Базз представил себя со стороны – грязный, лицо в саже, пахнет лошадью, шмотки были белыми стали цвета кузни, волосы обросли и мешаются. Времени, чтобы обстричь не находилось уже вторую неделю. Месяц назад стукнуло двадцать. В мире, где небо синее и шинигами из-за собственного уёбищного страха вырезают квинси, яблоки зреют и листья желтеют, как грушевый мед, а он тут сидит в темноте, напротив него все ответы на вопросы и даже задать их нет сил. Только и может, что сидеть и смотреть, не понимая, что уж теперь-то.

— Представляешь?
Базз посмотрел на Хашвальдта и дернул углом рта. Карма, у него, видимо, кривая… Или корма. В усталом парне напротив, чистеньком и опрятном промелькнул мальчишка с синяками на руках и травинками в волосах. Пахнущий летом, супом, пылью и травой. Тот самый, который ни словом не поспорил с гниловатой идеей мести и безропотно пошел за Баззом на дебильную авантюру, поддерживая решимостью пройти огонь, воду и медные трубы, лишь бы у них получилось. Куда та решимость подевалась на эрзац-смотре призывников в штернриттеры?
— Представляю, — протянул он, внимательно глядя в лицо Юграма. – Самому его говенного чувства юмора не достает, — Базз усмехнулся, все еще пытливо рассматривая лицо… друга? Видимо, все еще почему-то да. – Хорошо, паскудник, умел держать в тонусе. Видел, как он умер… к счастью, издалека.
Базз повел взглядом и потер шею. Вымыться захотелось с новой силой. Сон в прохладном воздухе Теней отступал, правда, начали выстывать перетруженные мышцы. Если он останется прямо здесь, а даже не в башне, то утром он не то что встанет с отвращением, а вообще не встанет. А ведь завтра они запланировали проводить колодцы в левом крыле и без него команда будет корячиться втрое дольше.
Мысль, которая пришла ему в голову попахивала мазохизмом и дуростью, но идей лучше не было. Видимо, это его наказание, если раз за разом он покупается на одни и те же грабли. Видимо, так сильно хочется быть немножко хорошим и хотя бы чуточку героем. Хотя бы даже для этого белобрысого страдальца. Стоит поманить и Базз уже не может задать ему в лицо тот самый вопрос, который так и вертится на языке и просится во все другие моменты. И не хочется орать благим матом и требовать объяснений и сатисфакции. Железо плавится, достигнув определенной температуры. Если Базз каждый раз ведется, значит, он еще не достаточно раскален. На краю сознания в дебрях усталости брезжил светлогорящий тигр понимания, что происходящее сейчас нельзя просто взять и похерить. И наглая гордость, что если все снова обломится, то не по его инициативе. Впрочем, когда все было по его?
...Сколько сказок хотеть, а выбирать не те.
Опять шумит балаган, натянут верный лук,
И бьет Вильгельм Телль на слух и в темноте,
И ты встаешь к столбу и ставишь череп под круг*...

Чтобы встать потребовалось приложить неожиданно много усилий. Когда-то здесь была не только брусчатка, но и клумбы, и деревья. Сухая и промерзшая трава напоминала о себе сушеными блеклыми ленточками на плешках газонов и в щелях брусчатки, деревья частью спилили на обогрев, частью — они продолжали топорщить лысые ветви к пустому темному небу, как бы вопрошая — доколе?..
— Поднимайся, — Базз протянул руку Хашвальдту. – Нехрен на земле сидеть. Твои белые шмотки кто-то задолбался и отстирывал. Я понимаю, что у нас традиция, но пощади прачек. Пойдем. У меня коньяк остался. Помянем лейтенанта, чтоб ему на том свете икалось.
Помянем лейтенанта и друга его прямого, как палка, верного и крепкого, как стена, Альгору, зануду, педанта, и отца-командира Зейдрица, и адьютанта Его Императорского Величества. Помянем зазнайку-Никиту, влетевшую в топку провалившихся переговоров. Мальчишек и девчонок, пришедших под знамена Его Величества Юхи Баха. Возьмем и помянем. А там – и утро наступит. И будет новый день.

Отредактировано Bazz-B (2026-03-15 23:34:59)

Юграм был холодный, худой и острый. Ну точно – прачечная, кофе и мороз. Как молотом в лицо. Или это Базз так отвык от нормальных запахов обычной жизни, что любое напоминание о ней кажется чем-то сногсшибательным? Прикосновение другого человека продернуло разрядом по загривку, заставив не то замереть, не то отпрянуть. Так бывает зимой, когда воздух сух, а в комнате натоплено – у кошек встает шерсть дыбом и по ней бегают холодные колючие голубые искорки, шерстяные свитера трещат, а любое прикосновение сопровождается резкой кусачей болью, точно ожогом.
Юграм отстранился прежде, чем Базз осознал, что происходит. В глазах друга была пьяная решимость смертника, готовность на все – умирать, убивать, но скорее гордый Грандмастер и наместник спящего бога на Земле его осиротевших детей из последних сил держался чтобы банально не разреветься.
Юграм если и плакал, то так редко, что сам Базз не мог вспомнить этих случаев. Когда ему было печально, он становился замкнутым и необщительным, когда нервничал – частил, как сорока, обычный Юго был размеренный и точный, как метроном, радовался ярко, но коротко, быстро становясь вновь серьезным и деловитым. Такой взгляд у него был на той деревенской улице, из прошлой жизни. Такая кривая улыбка – каждый раз как надо было домой к дяде, или когда наконец удавалось от него улизнуть.
Базз поёжился вспомнив про дядю, ухватил Юграма за руку и поволок за собою. «Дядя» изгонялся костром, сладким и жизнеутверждающим трепом ни о чем. С жизнеутверждением у Базза было сейчас слабовато, но он надеялся, что градус коньяка восполнит недостающий градус жизнелюбия. Шесть пролетов лестницы и дверь в бывшие комнаты караулки. Сунуть в руки стакан с обманчивым янтарем, за версту пахнущий духмяным августом, нервно промахиваясь пальцами поджигать чертов камин, именно сегодня не желающий загораться, измазаться золой по уши, когда дорогой гость окликнул:
— Базз, оставь... Давай просто посидим.
Контроль прошило синей искрой с кошачьей шкуры и полено полыхнуло сочно и весело прямо в руке. Сунув подлую деревяшку в основание кучи, Базз обернулся к Юго и натолкнулся на нервный взгляд.
— Я тут – редко. Все больше там, — он махнул рукой в сторону предполагаемого дворца. — Ты голодный?
По большому счету вопрос был риторический. Пить коньяк — даже самый вкусный — не выспавшемуся и голодному штернриттеру не рекомендовалось так же, как и простому человеку. Где-то у него в закромах должна была найтись пара банок тушенки и может быть даже засахаренные орехи, которые не елись даже в лучшие времена, но заботливо складывались, отдавая дань бродяжьему детству. Не бог весть какая еда, но банка тушенки – это банка тушенки. Когда она есть – это порядком лучше, чем, когда ее нет.
Выжившие не голодали. Про крайней мере пока. Еда не была разнообразной, чаще на нее просто не было времени. Иногда сил. Тушенка была еще довоенная. Из офицерских пайков. Орехи – оттуда же. Базз, не ожидаясь ответа нырнул под кровать — просто посидят они потом, неминуемо, — и, разогнав пыль, обнаружил сокровенную заначку – батарею банок и ящик с мелкими кульками и пакетами. На свет перед камином появились тушенка, мешок орехов и банка каперсов.
Дома обыскивали в первые же дни. Собирали одежду, еду, постельное белье, медикаменты, из самых близких ко дворцу тащили останки мебели. Часть выживших занималась этим до сих пор – тем, кто жил когда-то в этих домах это больше не понадобится. Будет круто, если там будут снова жить лет через сто. Но Тени показали себя жестоким миром, так что надежды, скорее всего были беспочвенными, а еда и лекарства нужны были прямо сейчас.

Базз поперхнулся коньяком.
Когда люди, которые годами делали вид, что они не с тобою, говорят что-то типа «мне было хреново без тебя», «я скучал», «как хорошо, что мы друзья», или еще что-нибудь в том же духе, всегда становится слегка не по себе и хочется задать пару глупых вопросов, которые задавать совершенно не следует, если необходимо все загладить. Как будто вперся на бал к Императору бухой и в исподнем, а утром ты на первой полосе светского вестника, на кончике языка у офицерского собрания, и все реально не жаждут быть с тобою где бы то ни было. Базз примерно так влипал пару раз и знал, о чем речь.
Но если кто-то подумал и промолчал, то штернриттер Блэк не мог не спросить:
— Тогда объясни мне, тупому, почему?
Он не стал утонять что именно «почему» — почему пришел только теперь? почему раньше было «Базз-Би прекрати это»? почему стоит начать копать в любом направлении утыкаешься в следы светлого хвоста и родовой меч? почему в конце концов просто не послать нахер, а прийти выдохшимся, как алебастровый шарик под его дверь? Почему, когда он спер эту связку ключей, в которую вперил сейчас взгляд Юграм, и сунул мелкой девчонке из Штуцштаффеля шесть фунтов кофе и три фунта шоколада, даже не сказав с перепугу, куда отнести несчастные зерна, его не отправили на пожизненное на границу к пустым и дедовщине, а просто закрыли на это глаза, даже когда он стащил эту связку повторно за неделю до начала военных действий и обнес склад на четыре бочонка киршвассера, и вся казарма на построение вышла бодрого огуречного цвета.
Юграм утопил взгляд в медовом зареве коньячного бокала и молчал. Базз подумал еще раз и понял, что сморозил глупость.
— Не отвечай, — Базз посмотрел в свой и мучительно краснея протер краем рукава банку с тушенкой. – Я… тоже. С самого леса. – слова стыдные и колючие, но Базз не умеет не говорить.
Влипал же и сам знал. В камин полетело еще одно полено. Базз откупорил ножом тушенку и запустил вилку в красное, влекуще пахнущее мясо.
- А если бы и поседел сильно видно не было бы… Хотя если бы ты поседел, как сержант Акутрон, в желтый, то было бы еще менее видно.
Казалось, они снова сидят на поминках прошлого мира – перекладывая осколки и вороша серебристые фантики из-под шоколадок. Как тогда, давным-давно, в другой жизни, в лесу, с великой целью – убить Императора.
— А помнишь, как Кляйх слова цедил? – Базз говорил на удачу – поминать же собрались. Якобы. – Вечно это его сверху-вниз выражение. Он меня когда привез в Силберн, как багаж на крупе лошади, то сначала сбросил меня с крупа, потом сам слез, ногу мне в плечо упер и вещать начал – дескать, как я ему должен быть признателен, да благодарен. Я чуть не кончился от ярости. Простил его только когда они передо мною с Альгорой встали, и сгорели, как спички – разом.
Слова – это кирпичики нового мира. Слова и серебристые фантики от шоколадок – если собрать их много то мир получится крепким и стройным, и не будет видно, как его прилепили на клей и длинные гвозди к корявым и острым обломкам прекрасного и великого прошлого. Просто надо сказать достаточно правильных слов.

Юграм запнулся, замолк, под белым тугим воротом заходил кадык, точно стараясь протолкнуть внутрь - или наружу? - слова. Слова были маленькими и колючими стальными шариками, чтобы их выталкивать Юграму приходилось напрягать горло, но стальные шарики, видимо, были слишком тяжелыми и ни в какую не шли, падали обратно вниз. Видимо, то, что они могли бы выразить не стоило ни выражать, ни, может быть, даже помнить. С чужой памятью Базз работать не умел. Он и со свою-то не знал, что делать. Из нее топорщились обломки уже трех старых миров, в одном из которых он был маленьким лордом, в другом беспризорником, в третьем потенциальным героем и ебаной гордостью ебучей Империи. Сейчас они жил в четвертом мире и в нем он ни черта не понимал. Он не знал, понимает ли что-нибудь Юграм, или каждый раз смотрит на новые донесения тупым бараньим взглядом и пытается понять, а что бы на его месте сделал кто-то умный, которому все эти слова и канцелярит уже привычные и родные, как собственные грязные носки, и не пытается ли так же, как эти слова-шарики, пропихнуть в себя понимание, что надо идти и работать.
- У нас в казарме шутили, с намеком на то, что это на самом деле нихрена не шутка, что ублюдок видел будущее. П**дели, или нет, я так и не понял. Он меня слишком бесил, чтобы наделять эту сволоту еще и какой-то некислой силой. Если бы он видел будущее, он бы, наверное, так по-тупому не подставился, не? - Базз пытливо глянул на Юграма.
"Блять, Юго, скажи же, что нихрена он не видел и тебе я сразу же поверю, что он оказался с Альгорой у меня перед носом совершенно случайно. Просто, блять, скажи эту простую хуйню! Иначе мне придется признать, что черти не пиздели, что он был сраным родственником нашего мудилы-Императора, и он за каким-то хуем меня спас, и я ему должен".
Базз нервно улыбнулся и приложился к бокалу. Березовые полешки в очаге весело трещали берестой. Базз прокрутил в голове диалог. И запнулся сам. Мыли осыпались наждаком по коже.
- В смысле: ты пытался найти вариант? – губы похолодели. Затылку стало очень-очень холодно, как будто в него дохнуло вечностью. Затхлой, страшной, неясной, но однозначно не доброй. Он пошевелил губами, пытаясь привыкнуть к новой информации – не привыкалось. Одно дело шутки о Хьюберте, а другое дело сидит сейчас на не очень чистом коврике и пьет коньяк из другого мира. – Разве можно знать, чем закончится сражение, и кто погибнет, Юго?
Если будущее у Богов на коленях, то как назвать того, у кого оно намотано на пальцы кошачьей колыбелькой?

Отредактировано Bazz-B (2026-03-31 01:45:09)