Bleach: New Arc |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Bleach: New Arc » Блич, неистовый и беспощадный » Когда расцветает гранат
Эпизод: Когда расцветает гранат
Бамбиетта Бастербайн | Орихиме Иноуэ
Время и место:
Время: разгар войны в Обществе душ, после боя с капитаном Комамурой
Место: какие-то безымянные развалины дома
Описание
У Бамбиетты есть... в общем-то ничего у нее и нет, теперь даже гордости. Поражение настигает ее стремительно, а главное — когда не ждешь. У Орихиме слишком золотое сердце, чтобы пройти мимо и не попытаться помочь. И этого, впрочем, тоже никто не мог ожидать.
Bad man, such a sad man
Is it ever enough?
Will you ever find a new obsession?
What a bad man, like a blind man
So lost in the dark
Still searching for his own salvation
Не то чтобы у Бамбиетты часто находится столько свободного времени, чтобы лежать на спине и разглядывать облака. Ее жизнь — бесконечная беготня в попытках выжить и хоть как-то закрепиться. Ванденрейх — ее новый… дом? Дом, в котором царит строгая военная дисциплина, а сильные пожирают слабых не моргнув и глазом. Все так или иначе сводится к выживанию, будь то вонючие улицы Генуи, полные крыс и ищущих чем поживиться глаз, или же же стройные ряды белоформенных квинси, жадно ловящих каждое слово своего Императора.
Тем не менее, Бамбиетта лежала. И молча смотрела в мрачное небо не отрывая глаз. Еще никогда-никогда-никогда, даже после самых тяжелых, суровых тренировок ей не было н а с т о л ь к о плохо. Когда она, едва передвигая ноги, тащилась в лазарет, не желая никого просить о помощи, чтобы ее подлатали. Когда она получала индивидуальные тренировки, которые ставили ее жизнь на грани выживания. Когда она сражалась, сражалась, сражалась и еще раз сражалась, выходя из битвы победителем.
Для Бамбиетты победа значила одно, самое простое и самое сложное одновременно: жизнь. Ни больше ни меньше.
Жизнь, которую она бездарно растратила, проиграв подчистую дебильной псине с ее уродским скелетом. В своей победе Бамбиетта не сомневалась, но теперь почему-то именно она валялась пластом на земле не в силах пошевелиться. Она отчетливо понимала: никто ей не поможет. Сильные пожирают слабых, а бегать вечно Бамбиетта не сможет. Ведь ног-то у нее нет, какая ирония.
На языке мерзко горчила соленая кровь. Ноги ей оторвало во время падения, рук она не чувствовала, а понять, целы ли они, никак не получилось. Голова не шевелилась. Тело не поднять. Все внутренние органы перемолоты в кашу. Бамбиетта — живой труп… на радость Жизель. Нет-нет-нет, лучше об этом даже не думать.
Где-то вдалеке гремели взрывы. Что-то грохотало, что-то светилось, что-то вспыхивало и потухало. Концентрация духовной энергии в воздухе достигала огромных значений. Бамбиетта подвела Его Величество. Хуже уже точно быть не может. Когда она активировала Фольштендиг, следом активировались сразу несколько Фольштендигов, и другие штернриттеры, в отличие от нее, еще держались.
Бл*дство. Настолько в жизни все кувырком, что Бамбиетта даже сдохнуть нормально не смогла.
Поэтому, когда послышались тихие шаги, она настороженно нахмурилась, заглушая позорное желание застонать и вместе с тем — сковывающий нутро ледяной, чудовищный страх. Если это псина, его хотя бы можно будет спровоцировать, чтобы прикончил без лишних слов…
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:38:07)
Грохот войны в обществе душ не стихал ни на минуту, но здесь, среди обломков когда-то величественных белых стен, воцарилась странная, пустая тишина. Воздух был перенасыщен гарью и едким запахом чужой духовной энергии. Орихиме двигалась осторожно, почти не дыша, прижимая ладонь к груди, где под тканью формы бешено колотилось сердце. Она не должна была здесь находиться, Ичиго просил её быть осторожнее, но ноги сами несли её туда, где затихали чужие жизни.
Шаги по крошеву камней звучали слишком громко. В нескольких метрах впереди она заметила пятно — ослепительно белое на фоне серой пыли. Форма квинси.
Иноуэ замерла. В голове пронеслась мысль о том, что это враг. Тот, кто пришел уничтожить всё, что ей дорого. Но когда она подошла ближе и увидела девушку, распростертую на земле, её горло сдавило спазмом. Это не был грозный воин. Это было нечто изломанное, лишенное сил и, кажется, самой надежды. Кровь — густая, темная — пропитала камни под ней.
Орихиме видела её раньше. Гордая, шумная, опасная... Сейчас от этой гордости остался только неподвижный, затравленный взгляд, устремленный в небо.
— О боже... — сорвалось с губ Орихиме тихим, едва слышным выдохом.
Она сделала еще шаг, чувствуя, как внутри всё переворачивается от вида тяжелых ран. Страх на мгновение парализовал её: «А если она нападет? Если это ловушка?». Но тут же пришло другое понимание — эта девушка не поднимется. Она умирает здесь, в одиночестве, пока её товарищи продолжают сражаться где-то там, за горизонтом взрывов.
Орихиме опустилась на колени рядом, стараясь не задеть искалеченные ноги Бамбиетты. Она видела, как хмурятся брови квинси, как в её глазах вспыхивает остаток ярости, перемешанный с ледяным ужасом.
— Пожалуйста, не двигайся, — мягко, почти шепотом произнесла Орихиме, протягивая дрожащие руки. — Я не причиню тебе вреда.
Она знала, что это безумие. Знала, что спасает врага. Но её «отказ» не выбирал сторону. Пальцы коснулись заколки, и в воздухе разлилось теплое, золотистое сияние.
— Сотэн Киссюн.
Над окровавленным телом Бамбиетты начал медленно разворачиваться купол. Орихиме закусила губу, чувствуя, как её собственная энергия сталкивается с остатками чужого, враждебного Рэйацу. Ей было страшно, но она не отвела взгляда от лица девушки.
— Потерпи немного. Я не дам тебе просто так исчезнуть.
Отредактировано Orihime Inoue (2026-03-24 06:06:39)
К сожалению? К счастью ли? Это оказалась не чертова псина. Не кто-то из “Бэмби”. Не кто-то из штернриттеров. Не кто-то из шинигами. Бамбиетта, темнеющим из-за потери крови взглядом уставившись на знакомое лицо в обрамлении огненно-рыжих волос, потеряла дар речи. Мысли путались в голове. Небо над ней было все таким же равнодушным, как и до этого.
Давай же. Добей. Добей. Один удар прямо в сердце — и все будет кончено.
— Пожалуйста, не двигайся. Я не причиню тебе вреда.
— Ты… — зашипела Бамбиетта. В груди что-то мерзко булькнуло, застыв в горле влажным комом, и она хрипло закашлялась, делая в перерывах короткие сиплые вздохи. Ей все равно осталось немного. С такими ранами долго не живут. — Какого черта ты здесь забыла, принцесска?
Не просто посреди войны между шинигами и квинси, но рядом с Бамбиеттой. Той, которая ее украла, чтобы выслужиться и увеличить свою ценность в глазах окружающих. С похищением не сложилось — Орихиме перехватили прямо по пути, и Бамбиетте пришлось отступать, спасая свою несчастную шкуру, — и она, раздосадованная и злая на весь мир, вернулась в штаб ни с чем.
Тогда она перенесла это унижение с гордо выпрямленной спиной, постаравшись сделать так, чтобы весть о ее позоре особо не распространялась. Думала ли Бамбиетта тогда, что их путям снова предстоит пересечься? Маловероятно, но возможно, учитывая, что Орихиме была близка с вездесущим Куросаки, который успел сунуть свой нос везде где только можно.
А теперь она, практически мертвая, не в силах пошевелиться, вынуждена наблюдать за тем, как ее, черт возьми, лечат без ее на то согласия. Пока Бамбиетта была беспомощной на грани жизни и смерти, пока ее сковывал бесконечный, всепоглощающий ужас, истоков которого она не понимала, ее разрешения никто не спрашивал. Будь тут шинигами или квинси, она бы уже давно перестала дышать.
Но по искалеченному телу растекалось тепло, а в глазах Бамбиетты ледяной ужас уступил место пламенной ярости. Ее лицо перекосило от злости, от унижения из-за того положения, в котором она оказалась. Помощь от Орихиме, которую она пыталась похитить, воспринималась зациклившимся на смерти разумом как издевательство, попытка доказать собственное превосходство; святость, которая никому нахер не нужна, изливалась на Бамбиетту здесь и сейчас.
Бамбиетте стало противно. Ей было безумно, просто смертельно больно, она удерживалась в сознании лишь усилием воли, трещащей и ломающейся по кускам, и сочувствующий, встревоженный взгляд Орихиме проходился по сгнившей гордости не бархатной перчаткой, а наждачкой по свежей ране.
— Потерпи немного. Я не дам тебе просто так исчезнуть.
— Не трогай меня! Не трогай меня, блять! Дай мне спокойно сдохнуть! — сипло зарычала Бамбиетта, прилагая усилия, чтобы хоть сколько-то отодвинуться, разрывая контакт с чужой духовной энергией.
Помоги мне. Спаси. Не убивай. Я хочу жить.
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:41:36)
Орихиме почувствовала, как по сердцу полоснуло этим надрывным, хриплым криком, в котором отчаяния было куда больше, чем настоящей злости. Она не отшатнулась, хотя ярость Бамбиетты была почти осязаемой — колючей и ледяной, как осколки разбитого зеркала, впивающиеся в кожу. Иноуэ лишь ниже склонила голову, и одна из её медно-рыжих прядей скользнула по плечу, почти коснувшись испачканной в белой пыли формы квинси.
— Тише... пожалуйста, тише, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли ответной обиды. Только та мягкая, обволакивающая нежность, с которой смотрят на раненого зверька, который от невыносимой боли начинает кусать помогающие ему руки.
Она видела, как Бамбиетта пытается спротивляться, как её пальцы, испачканные в крови и каменной крошке, бессильно скребут по обломкам. Это зрелище отозвалось в Орихиме острой, почти физической судорогой. Ей до боли хотелось протянуть руку, коснуться дрожащего плеча девушки, чтобы передать хоть каплю того тепла, что жило у неё внутри, но она понимала: сейчас любое прямое прикосновение будет воспринято как удар, как еще одно унижение.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — Орихиме едва заметно, грустно улыбнулась. Её взгляд, обычно лучистый, сейчас был подернут дымкой глубокого сочувствия. — И я знаю, что тебе сейчас очень, очень страшно. Прости меня за это... Прости, что я заставляю тебя чувствовать жизнь, когда тебе кажется, что темнота — это единственный выход.
Золотистый свет барьера Сотэн стал еще мягче, стсраясь сохранить теплоту его создателя. Он больше не слепил, а окутывал изломанное тело Бамбиетты, словно теплое янтарное облако. Орихиме закрыла глаза на мгновение, вкладывая в свои слова всю ту искренность, на которую была способна её душа. Она буквально «отказывала» не только рваным ранам, но и самому факту того, что эта гордая девушка должна закончить свой путь здесь, в грязи и одиночестве.
— Но я не могу уйти. Мои ноги просто не сдвинутся с места, если я оставлю тебя здесь одну. Я не умею просто смотреть, как кто-то исчезает... Ты ведь такая сильная,. я видела твой огонь, видела твою решимость. Пожалуйста, не проси меня позволить тебе погаснуть. Это было бы слишком... слишком неправильно.
Она чуть подалась вперед, и её голос стал совсем тихим, почти неразличимым на фоне далеких громовых раскатов битвы, словно она делилась самым сокровенным секретом:
— Если тебе станет легче — кричи на меня. Можешь даже ударить меня, когда твои руки снова смогут сжаться в кулаки... Я всё приму. Но сейчас просто позволь мне побыть рядом. Совсем немножко. Пока эта колючая боль не утихнет, пока ты не почувствуешь, что снова можешь дышать.
Ладони Орихиме светились ровным, ласковым светом. Она стояла на коленях в пыли Сэйрэйтэя, и в этот момент для неё не существовало ни войны, ни императоров, ни званий. Была только эта израненная девушка, которой она твердо решила подарить завтрашний день, чего бы это ни стоило.
За все, что тебе дают, надо платить. Рано или поздно приходит час расплаты — ничего не бывает просто так, за бесплатно, за бесценок; все имеет свою стоимость, и это аксиома. Бамбиетта не умела быть жадной: трудно привязываться к вещам, людям, местам, которые она рано или поздно может потерять. И просить о помощи — значит унижаться.
Просить о помощи врага, ту, которая свежей ноющей раной напоминает о ее позорной промашке, — унижаться вдвойне. Будь Бамбиетта на месте Орихиме, добила бы лежачую, неспособную сопротивляться проблему не задумываясь. Все женщины, которых она когда-либо имела честь знать, отличались беспощадностью, иногда граничащей с жестокостью.
Но не Орихиме. Что тогда, что сейчас она выделялась. Это потому, что она не квинси и не шинигами? Потому, что она не причастна к кровной-кровавой войне? Откуда произрастало это слепое желание помочь тому, кто вовсе не желает этой помощи?
От жгучей обиды, перемешанной со стыдом и страхом, на глазах вскипели слезы, которые она упорно сморгнула. У Бамбиетты уже совсем ничего не осталось, даже гордости; даже если сейчас ее вылечат, что тогда? Что будет дальше? Мысли жужжали в голове непрерывным роем, теснились, жались друг к другу; спасительная темнота, наползающая на разум, отступала под золотистым сиянием.
— Зачем? — прошипела Бамбиетта, отчаянно цепляясь окровавленными пальцами за остатки стены, выстроенной от всего окружающего мира, крепкой и защищающей от всего-всего-всего. — Зачем тебе это надо? В святошу решила поиграть? Вся такая хорошая, белая и пушистая, забыла, что у меня практически получилось притащить тебя в Зильберн?
Цеплять. Бить наотмашь по поводу и без. Взрываться, кричать, вести себя высокомерно и заносчиво. В груди разрастался ком параллельно с тем, как чудовищная боль, искорежившая тело, отступала шаг за шагом, подчиняясь золотистому свету. Становилось понятнее, почему ее следовало похитить — это действительно бы стоило того. Подумать только, какая внушающая сила, вмешивающаяся в страдания умиравшего тела.
— Что ты хочешь взамен? Благодарности? Ха, ты ее не получишь, а твой дружок Куросаки подумает, что ты сошла с ума, раз по своей воле сунулась ко мне, — процедила сквозь зубы Бамбиетта. Как смешно: физическая боль уходила, но душевная становилась лишь сильнее. Янтарный свет барьера оседал на коже. Небо сквозь него казалось куда теплее, чем до этого. — Говоришь, что не можешь уйти, но ведь на деле ты просто чертова эгоистка, которой приятно потешить свое самолюбие, поставив очередную галочку в списке спасенных твоими руками!
Бамбиетта, как загнанный в угол зверь, болезненно кусалась, ведь это последнее, на что вообще хватало ее сил. Она скалила зубы и рычала, чувствуя, как месиво из внутренних органов перестает быть месивом, легкие начинают работать нормально, а повреждения постепенно затягиваются.
Зачем? Зачем? Зачем Орихиме это делала?
Отредактировано Bambietta Basterbine (2026-04-01 23:43:45)
Слова Бамбиетты хлестали наотмашь, ядовитые и колючие, словно осколки льда, но Орихиме не закрывалась от них. Она принимала каждый удар, каждую попытку уязвить её с тем же кротким терпением, с каким принимают капризы больного в лихорадке. Она видела, как дрожат окровавленные пальцы квинси, вцепившиеся в обломки стены, и понимала: это не ярость сильного, это последний бастион того, кто смертельно боится оказаться в долгу.
Когда Бамбиетта выплюнула обвинение в эгоизме, Орихиме на мгновение замерла. Её ресницы дрогнули, а золотистое сияние барьера на секунду стало чуть ярче, откликаясь на её внутреннее волнение.
— Ты права, — тихо произнесла Орихиме, не отводя взгляда от искаженного злостью лица девушки. — Наверное, я и правда эгоистка. Мне невыносимо больно видеть, как кто-то страдает прямо передо мной. Если я развернусь и уйду, эта боль останется со мной навсегда. Я лечу тебя, чтобы мое собственное сердце не разорвалось от того, что я просто стояла и смотрела. Разве это не эгоизм?
Она чуть склонила голову набок, и в её глазах, отражающих янтарный свет ее способности, промелькнула тень бесконечной усталости от этой долгой, кровавой войны.
— Мне не нужна твоя благодарность, правда. И я не жду ничего взамен. В моем мире не всё имеет цену. Иногда... иногда мы делаем что-то просто потому, что не можем иначе. Ичиго... — при упоминании его имени в её голосе проскользнула теплая, едва уловимая нотка, — ... он бы разозлился, если бы я подвергла себя опасности. Но он никогда бы не осудил меня за то, что я спасла жизнь. Он сам такой же. Он сражается, чтобы защитить, а не чтобы убить.
Купол света продолжал свою невидимую работу, методично «отказывая» реальности в тех разрушениях, что принесла битва. Кровь на коже Бамбиетты начала исчезать, а разорванные ткани срастались под ласковым теплом барьера. Орихиме видела, как в глазах квинси вскипают слезы, которые та так отчаянно пыталась скрыть за маской высокомерия.
— Ты говоришь вот говоришь о «часе расплаты», о стоимости всего на свете... Но разве жизнь — это товар? — Орихиме осторожно протянула руку, не касаясь Бамбиетты, а лишь едва уловимо указывая на небо, которое сквозь щит казалось золотистым и мирным. — Ты не обязана мне ничем. Когда ты сможешь встать, ты вольна пойти куда угодно. Можешь снова назвать меня дурой, можешь ненавидеть меня. Но сейчас... сейчас просто дыши. Почувствуй, как воздух снова легко входит в легкие. Разве это не чудо, что мы всё еще здесь, несмотря на весь этот ужас вокруг?
Она замолчала, позволяя тишине и целебному свету сделать остальное. Орихиме не хотела казаться «святой» — она просто была собой, девочкой, которая верила в то, что даже в самом темном сердце есть место для тепла, если только кто-то другой не побоится протянуть к нему руки.
— Я не играю в хорошую, — добавила она совсем шепотом, и её взгляд стал пронзительно искренним. — Я просто хочу, чтобы сегодня никто больше не умирал. Даже те, кто считает себя моими врагами.
Все они по природе эгоисты и в первую очередь думают о себе. Это более чем естественно, когда хочется ставить себя на первое место, возносить надо всеми окружающими, стремясь добиться своего. Для Бамбиетты — это попытки выгрызть себе место под солнцем и не сдохнуть как можно дольше; для Орихиме — это желание преуменьшить чьи-то страдания ради самой себя же. Их эгоизм различался, хоть и имел единый источник. Осознавать это — словно получить ожог от долгого пребывания на солнце. Или спечься под этим самым солнцем, золотистым, как купол янтарного барьера над головой.
Когда Орихиме вздрогнула, когда колючие слова таки попали в цель, Бамбиетта не почувствовала того удовлетворения, какое ждала, потому что ситуация была не той. Она чувствовала себя смертельно уставшей, и физическое ощущение утекающей по капле жизни сменилось психологическим. Слушая, что ей говорит Орихиме, пытаясь вникнуть в каждое ее слово, наполненное непонятной убежденностью в правоте, противоречащей всем постулатам жизни, Бамбиетта раздраженно прикрыла глаза, стиснув челюсти.
— Нельзя… нельзя не ждать ничего взамен. Не бывает такой чистой жертвенности, когда ты готова броситься на помощь любому, кто в ней нуждается. Так не бывает, — зло усмехнулась Бамбиетта, чувствуя, как к ней возвращается контроль над телом. Даже оторванные ноги — и те возвращались в исходное состояние, хотя это было последнее, на что она вообще могла надеяться. — Не бывает, слышишь, принцесска? Это утопия. Любой, кому ты нанесешь добро и причинишь справедливость, может легко ответить тебе злом и жестокостью.
Бамбиетта упрямилась. Она, униженная, раздосадованная и злая, исступленно кусала руку, которая ласково гладила ее по голове, как дикое животное, никогда не ведавшее ласки и заботы. Ярость, смешанная с ненавистью — к самой себе в первую очередь, — лопнула, как мыльный пузырь, вместе со всей ее предсмертной бравадой. Ей не хотелось принимать ни помощь, ни искренность, ни что бы то ни было, особенно от той, кто официально находился по другую сторону от нее.
Янтарь лился на нее со всех сторон, теплый и осторожный, словно и не было никогда ни сражений, ни боли, ни смертей. Этой войне, беспощадной и кровавой, никогда не следовало начинаться. Но вот они здесь. И одна эта мысль вызывает чудовищную свинцовую усталость, придавливающую к земле.
Бамбиетта всегда сражалась, чтобы защитить, но себя, а не других. Ей не понять Орихиме, которая просто не может иначе, не понять Куросаки, который, по ее словам, не стал бы ее осуждать за помощь врагу… Они живут в каком-то совершенно другом мире радужных поней и легкокрылых бабочек, который для Бамбиетты, знающей лишь язык жестокости, закрыт и чужд.
И Бамбиетта дышала. Вздохи стали даваться ей легче, и легкие начали работать в обычной мере. Она ощутила пальцы ног, и те, поддаваясь команде мозга, слегка пошевелились. Бамбиетта продолжала притворяться, что не может двигаться. Глаза пекло от слез; тонкая дорожка расчертила висок и скатилась крупной камней в грязные, опаленные волосы.
— Пока ты жив, значит, что ты выиграл бой. Кто сильный, тот и прав. Жизнь — достойная цена за победу, не так ли? Ты и правда дура, если считаешь иначе, — Бамбиетта не преминула вернуть Орихиме ее же слова сухим, лишившихся красок тоном. Она, изредка смаргивая крупные слезы, сверлила ее тяжелым, нечитаемым взглядом. — Смерти будут всегда. Это неизбежно, и один маленький человек ничего, совершенно ничего не сможет с этим сделать.
Бамбиетта неожиданно метнулась вперед. Ледяная ладонь сомкнулась на шее Орихиме, и Бамбиетта, пройдя сквозь янтарный свет барьера и снова оказавшись под удушающе серым небом, рывком повалила ее на спину, нависая сверху и прижимая к земле всем телом.
— И если я захочу тебя убить после того, как ты меня исцелила… ты все равно будешь придерживаться тех же убеждений? — спросила Бамбиетта хриплым, усталым шепотом, и крупная горячая капля скатилась с ее щеки и упала на щеку Орихиме.
Мир вокруг Орихиме на мгновение перевернулся. Жесткий удар лопатками о холодные камни выбил воздух из легких, а пальцы Бамбиетты, все еще сохранившие ледяной холод недавней близости смерти, сомкнулись на ее горле. Янтарный свет барьера, лишившись концентрации хозяйки, рассыпался мириадами искр, оставляя их двоих один на один с удушливо-серым небом над обществом душ.
Иноэ замерла, не пытаясь вырваться. Она видела над собой лицо Бамбиетты — искаженное, пугающее и в то же время до боли беззащитное в своей ярости. Горячая слеза, упавшая на щеку Орихиме, обожгла сильнее, чем физическая хватка. Это была не капля слабости, а символ того, как рушится мир квинси, не способный вместить в себя простую, бескорыстную милосердность.
— Я знаю... — прохрипела Орихиме, глядя прямо в глаза Бамбиетте. В ее взгляде не было ужаса перед возможной смертью, только тихая, почти бездонная печаль. — Я знаю, что один человек не может остановить все смерти в мире. И я знаю, что ты можешь убить меня прямо сейчас.
Она осторожно подняла руки, но не для того, чтобы оттолкнуть квинси или схватить её за запястья. Орихиме мягко накрыла ладонями руки Бамбиетты, которые сжимали её горло. Её пальцы были теплыми, живыми, и это тепло контрастировало с мертвенной бледностью кожи Штернриттера.
— Но если я из-за страха перестану помогать... если я позволю твоей ненависти победить мою веру... тогда я действительно проиграю. Не в бою, а как человек. А это страшнее, чем просто перестать дышать.
Орихиме чуть приподняла голову, игнорируя давление на шее, и её голос стал спокойным, лишенным всякого вызова. В нем была лишь кристальная честность, которая пугала больше любого оружия.
— Если ты убьешь меня сейчас, это не докажет, что я была неправа. Это лишь докажет, как сильно тебе больно. Что твоя броня из жестокости настолько тонка, что ты боишься даже крохотного тепла. Но даже если ты это сделаешь... я не пожалею о том, что исцелила тебя. Потому что в ту минуту, когда ты открыла глаза и снова смогла дышать — я уже победила ту смерть, которая хотела тебя забрать. И для меня этого достаточно.
Она прикрыла глаза, полностью отдавая свою жизнь в руки той, кто только что вернулся с того света. Она не была «принцесской» из сказки, она была той, кто готов стоять на своем до самого конца, даже если этот конец наступит через секунду.
— Твоя жизнь теперь принадлежит тебе, а не Его Величеству и не этой войне. Что ты с ней сделаешь — это только твой выбор. Мой выбор был в том, чтобы дать тебе этот шанс.
Орихиме расслабилась под весом Бамбиетты, подставляя лицо под серый пепел, падающий с неба, и ожидая решения. Она не знала, что победит в душе этой изломанной девушки — старая привычка убивать или новое, пугающее чувство жизни, которое она ей подарила. Но Иноуэ не отвела взгляда, продолжая согревать своими ладонями холодные пальцы врага.
Янтарь перегорел. Выцвел. Искры осели на коже, Бамбиетта на мгновение зажмурилась, сдерживая слезы, прежде чем снова уставиться на Орихиме. Лицо той не потеряло прежнего непонятного сострадания, лишь на мгновение исказившись от резкого удара, и это злило сильнее прочего.
Почему? Зачем? Для чего? Все, что говорила Орихиме, все, чем она жила, для Бамбиетты было чуждым. Но хуже всего было то, что что-то внутри, сохранившееся за маской стервозного высокомерного штернриттера, отозвалось на эти слова. Верить в этом Бамбиетте не хотелось, и она сопротивлялась из последних сил.
Милосердие, проявленное к ней не потому, что от нее было что-то нужно, ломало подточенный стержень. В глазах Орихиме не было страха, лишь спокойствие… и прежнее тихое сострадание, помноженное на бесконечную печаль.
Бамбиетта сжала пальцы чуть сильнее. Еще немного, еще чуть-чуть — и она сможет убить Орихиме. Изобретательно. Изощренно. Как она умеет, как ее учили, как она убивала всю жизнь, не проявляя сострадания.
— Ты…
Бамбиетта склонилась ниже. Расплывающимся из-за слез взглядом она буравила лицо Орихиме, не расцепляя хватки ледяных, точно сама смерть, пальцев. Орихиме под ней не сопротивлялась, не пыталась отсрочить неизбежное — лишь подняла руки и накрыла ее пальцы. Тепло. Живое тепло, а не его отголоски. И оно пугало, правда пугало, напоминая о том, сколь многое Бамбиетта не знала и не понимала.
Она могла бы надавить. Еще немного, еще сильнее — и все будет кончено. Бамбиетта убьет Орихиме, докажет себе, что она была права, заполучит внимание и одобрение Его Величества… все будет хорошо.
Будет же? Правда?
С губ сорвался тяжелый, рваный вздох. Хватка на тонкой шее усилилась — и тут же ослабла. Мазнув напоследок ледяными пальцами по шее, Бамбиетта обессиленно опустила руки. Сострадание оказалось на пробу ничуть не менее свирепым, чем неприкрытая жестокость.
Она тяжело вздохнула снова, чувствуя, как дрожат руки; мимолетно взглянула на пальцы, которые теперь, благодаря “отказу” Орихиме, снова у нее были. Оглядела белую форму без намека на кровавые пятна. И сползла на землю рядом с Орихиме, утомленно прикрывая глаза. Бамбиетту трясло, как в лихорадке.
— Это просто невыносимо… — пробормотала она отчаянно, вытирая мокрые щеки... — То, что ты делаешь, то, как ты живешь, — все это… все это. Черт. Черт возьми. Чтоб тебя, принцесска…
Орихиме не сразу решилась пошевелиться. Она лежала на холодных камнях, чувствуя, как по шее, там, где только что были ледяные пальцы Бамбиетты, разливается покалывающее тепло возвращающейся крови. Серое небо над головой больше не казалось таким давящим — теперь оно было просто небом, свидетелем того, что жизнь, вопреки всем законам этой войны, одержала крохотную, тихую победу.
Услышав этот отчаянный, надломленный шепот и всхлипы, Иноуэ медленно поднялась. Её движения были осторожными, чтобы не спугнуть тот хрупкий момент затишья, что воцарился между ними. Сев рядом с Бамбиеттой, она увидела, как ту бьет крупная дрожь — запоздалая реакция тела и души на всё пережитое.
Орихиме не стала поправлять её, когда Бамбиетта снова назвала её «принцесской». Сейчас это слово звучало иначе — в нём больше не было яда, только оглушительная усталость и какое-то странное, изломанное признание поражения перед чем-то, что нельзя взорвать или уничтожить.
— Прости... — тихо вымолвила Орихиме, глядя на свои ладони. — Прости, что это так тяжело. Я знаю, что ломать то, во что верил всю жизнь — это больнее, чем любая рана от меча.
Она помедлила секунду, а затем, повинуясь интуитивному порыву, осторожно опустилась на землю вплотную к девушке. Она не пыталась читать нотации или подбирать правильные слова, потому что слова сейчас были бы слишком громкими и пустыми. Вместо этого Орихиме медленно, давая Бамбиетте возможность отстраниться или ударить, протянула руку и молча накрыла своей ладонью её дрожащие пальцы.
Её ладонь была удивительно теплой — не тем обжигающим жаром взрывов, к которому привыкла Штернриттер, а мягким, ровным человеческим теплом. Орихиме чуть сжала её руку, демонстрируя эту простую, живую теплоту, словно пытаясь поделиться спокойствием и уверенностью в том, что прямо сейчас мир не рушится. Её кожа пахла чем-то простым и мирным, чем-то из той жизни, где по утрам пьют чай, а не готовятся к казням.
— Мир не должен быть таким, где выживает только самый жестокий, — Орихиме подняла взгляд на руины Сэйрэйтэя, продолжая крепко и надежно держать холодную руку Бамбиетты. — Если бы это было правдой, мы бы все уже давно превратились в пепел. Но мы здесь. Ты здесь. И твои руки снова целы не потому, что ты «выиграла» их в бою, а потому, что ты просто... есть. И это важно.
Она замолчала, транслируя через это прикосновение всё то, что не могла выразить речью. Она не отпускала руку Бамбиетты, позволяя той буквально впитывать это тепло, греться об него, как греются у костра после долгого пути по ледяной пустыне.
— Тебе не нужно решать всё прямо сейчас, — добавила она, почти шепотом, чувствуя, как под её пальцами постепенно замедляется чужой, лихорадочный пульс. — Просто побудь здесь. Пока дрожь не пройдет. Я никуда не уйду, пока ты не почувствуешь, что снова можешь стоять сама.
Дышалось тяжело и через раз, хотя с легкими и грудной клеткой все было в порядке. Бамбиетта чувствовала, как ком залепливает горло и мешает продохнуть, хотя “отмена” Орихиме вернула ее тело в первозданное состояние. Ноги, руки, внутренние органы, ребра, даже пальцы — все вернулось на место. Заслуживала ли Бамбиетта этой милости? Заслуживала ли второй жизни, которой Орихиме решила ее одарить?
Движение рядом она уловила, но никак не стала реагировать. Был ли в этом всем смысл? Бамбиетта не знала. Она уже вообще ничего не знала и не понимала. В голове царила пустота, но каша из мыслей мешала слышать и саму себя, и то, что происходило вокруг. Где-то там сражались штернриттеры, к числу которых она принадлежала; возможно, еще выжила чертова псина, притворившаяся человеком, но…
Бамбиетте, если честно, было совершенно плевать. Когда она мысленно всей душой молилась о помощи и спасении, она не надеялась, что действительно получит второй шанс.
— Это… больно. Правда больно, — честно, но предельно тихо сказала Бамбиетта. — Не знаю, что больнее: то, что меня перемололо в кашу после битвы с собачкой, или то, что происходит сейчас.
Не было больше гонора и надменности, ругательств, громких криков. Весь яркий, вызывающий, шумный образ, который Бамбиетта старательно выстраивала вокруг себя долгие-долгие годы, посыпался хрустальным крошевом, когда по нему аккуратно ударили молотком. В висках шумела кровь, пока Бамбиетта сидела посреди кровавого театра смертей и военных действий в обломках того, что когда-то считалось ее жизнью.
Смерть, как оказалось, действительно меняла слишком много. Настолько многое, что лучше было бы по-настоящему умереть.
Тепло чужой руки ощущалось эфемерным, практически нереальным. Присутствие Орихиме рядом — чем-то слишком знакомым, вызывающим тихое спокойствие. Мир вокруг, казалось, действительно замер. Думать о будущем, о том, что ждет Бамбиетту, не справившуюся со своей миссией, не хотелось. В голове суетливо толкались раненые, обожженные болью и горем мысли.
— Не должен, — согласилась Бамбиетта, бездумно разглядывая особо крупный осколок камня, лежащий перед ней. Острая грань. Тусклые блики. Ровный скол. — Но он таков. И я бы уже была мертва, если бы ты не наткнулась на меня по чистой случайности. Мои руки целы. Зато множество других рук, сердец, жизней эта война уже отняла.
Она сжала ладонь Орихиме чуть крепче. Это прикосновение отдавало таким же теплом, как и ее барьер. Способность отлично отражала свою хозяйку.
— Но тебя ждут. Разве тебе не нужно идти дальше? — едва слышно спросила Бамбиетта, по-прежнему не отрывая глаз от земли. — Для чего ты участвуешь в этой войне?
Орихиме не стала забирать руку. Напротив, она мягко ответила на это сжатие, чувствуя, как тонкие пальцы Бамбиетты — те самые, что мгновение назад могли оборвать её жизнь — теперь ищут в ней опору. Этот жест был красноречивее любых слов; он означал, что лед наконец-то дал трещину.
— Ждут... — эхом отозвалась Иноуэ, и на её лице промелькнула мимолетная, светлая грусть. Перед глазами на секунду возникли лица друзей: вечно хмурый, но надежный Ичиго, молчаливый Чад, Рукия...
— Да, наверняка, они беспокоятся.
Она подняла глаза к небу, где сквозь пепел и дым всё еще пробивались отголоски чудовищных столкновений реацу. Там кипела война, решались судьбы миров, и каждый её вдох здесь, внизу, казался украденным у этой огромной, безжалостной машины разрушения.
— Зачем я здесь? — Орихиме чуть склонила голову, задумчиво разглядывая тот же осколок камня, на который смотрела Бамбиетта.
— Сначала я просто хотела быть рядом с друзьями. Я боялась остаться одна, боялась, что они уйдут туда, где я не смогу до них дотянуться. А потом... потом я поняла, что моя сила дана мне не для того, чтобы сражаться «против» кого-то. Она для того, чтобы быть «за». За жизнь. За то, чтобы у каждого был шанс вернуться домой.
Она перевела взгляд на Бамбиетту. Сейчас, когда на лице квинси не было маски жестокости, она казалась Орихиме просто испуганной девушкой, чей мир оказался намного сложнее и больнее, чем уставы Ванденрейха.
— Я участвую в этой войне, чтобы она закончилась. Не победой одной стороны над другой, а просто... тишиной. Чтобы такие, как ты, больше не должны были превращаться в кашу ради чьих-то амбиций. Чтобы никто не сидел на обломках своей жизни, гадая, стоило ли оно того.
Орихиме накрыла руку Бамбиетты и второй ладонью, заключая её холодные пальцы в настоящий кокон из тепла. Она понимала, что её слова могут звучать наивно, по-детски просто, но в этом и была её истинная сила — в отказе принимать жестокость мира как единственную истину.
— Ты спросила, почему я не иду дальше. Но ведь ты — тоже часть этого мира. Если я пройду мимо тебя, стремясь спасти «всех», то я не спасу никого. Смертей действительно много, их слишком много. И именно поэтому каждая спасенная жизнь становится в миллион раз ценнее. Для меня сейчас нет ничего важнее, чем то, что ты дышишь.
Она чуть сжала её ладонь, стараясь передать через это прикосновение всю свою уверенность.
— Я пойду дальше. Обязательно пойду. Но только тогда, когда буду знать, что ты не провалишься в ту темноту снова, как только я отвернусь. Куда бы ты ни решила пойти после... я хочу, чтобы ты помнила это тепло. И знала, что твоя жизнь — это не цена за чью-то победу. Это просто твоя жизнь. И она прекрасна сама по себе.
Бамбиетта подняла взгляд к небу. Равнодушное и молчаливое, оно взирало на нее в ответ с ледяным безразличием. Она коснулась воротника униформы, будто та душила ее, сжимая шею цепкими пальцами, как недавно сама Бамбиетта душила Орихиме. Было душно. В ушах стучал пульс. Все еще с трудом верилось, что она почему-то осталась жива, хотя не должна была.
Хотя отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь ей помог. Орихиме помогла ей — и, кажется, ее “отмена” сработала как-то неправильно, потому что перевернула все в Бамбиетте с ног на голову, и назад уже было ничего не вернуть. Это было страшнее, чем смерть.
— Хорошо, когда есть те, кто будет за тебя беспокоиться. Те, за кого ты готова сражаться вне зависимости от того, какие у тебя идеалы, за что ты готова держаться и что готова отдать ради этих идеалов. Даже если те того не стоят, — надломленно, тихо проговорила Бамбиетта, на мгновение прикрыв глаза. — Когда есть за кого держаться, когда есть те, кто будет готов держать тебя… жить становится гораздо легче.
Бамбиетта была лишь одним из механизмов системы, поднявшихся чуть выше, чем безымянный винтик-зольдат. У нее были имя, репутация, Шрифт, а кроме них ничего и не было, кроме выгравированного на душе слепого подчинения. Пока девочки из “Бэмби” как-то взаимодействовали между собой более тепло и как будто бы по-настоящему интересовались друг другом, Бамбиетта существовала рядом с ними, но всегда словно порознь. Она не подпускала к себе никого, но никто и не пытался преодолеть эти границы. Разве что…
И слабый виток зависти — усталой, но какой-то светлой к чужому счастью, — пробился сквозь высохшие равнины ее тусклой души.
Бамбиетта пихнула носком форменного сапога осколок, на который смотрела до этого. Поморщилась, глядя на то, как тот поскакал куда-то дальше, в большую груду других сваленных камней. Она чувствовала взгляд Орихиме кожей, но упрямо не поворачивала к ней головы. Их руки все еще соприкасались.
— Неужели ты считаешь, что у каждого есть шанс вернуться домой? Право на жизнь, иными словами? — тихо спросила Бамбиетта. — Но что, если на руках слишком много крови? Что, если ты тот, кто убил слишком много? Что, если из-за тебя и началась эта война?
Бамбиетта вздрогнула от неожиданности, когда ее неживую руку накрыла вторая теплая ладонь. Она на мгновение затравленно посмотрела на Орихиме, как загнанный в угол дикий зверь, никогда не ведавший ласки, и спрятала взгляд в собственных коленях.
— Ты слишком… светлая для этого мира, — едва слышно пробормотала Бамбиетта, силой выталкивая из себя каждое слово. Благодарность — неизведанная, незнакомая, практически режущая наживую — горчила на основании языка. — Подумать только, что ты вообще сейчас здесь, посреди этой кровавой войны. И жалеешь того, кто этого не заслуживает, безвозмездно подарив ему жизнь.
Орихиме слушала её, не перебивая, и в груди становилось тесно от того, как много боли Бамбиетта вкладывала в каждое слово. Она чувствовала этот «надлом», видела, как привычный мир квинси рассыпается, оставляя её одну на холодном пепелище. Когда Бамбиетта вздрогнула от прикосновения, Орихиме лишь мягче сжала её ладонь, стараясь быть тем самым якорем, о котором девушка только что говорила.
— «Заслуживает» или «не заслуживает»... — Орихиме тихо повторила эти слова, и в её голосе прозвучала странная, почти неземная уверенность. — Знаешь,я долго думала об этом. О крови на руках, о грехах и о том, кто имеет право на завтрашний день. И я поняла: если мы будем давать жизнь только тем, кто безупречен, то этот мир очень скоро станет пустым.
Она чуть склонила голову, заглядывая в лицо Бамбиетты, которая всё еще упрямо прятала взгляд.
— Право на жизнь — это не награда за хорошее поведение. Это просто шанс. Самый важный и самый трудный шанс в мире. Если на руках много крови... значит, эти руки должны сделать в два раза больше добра, чтобы уравновесить чаши весов. Разве смерть что-то исправит? Она просто оборвет путь, оставив всё как есть. Но пока ты дышишь, ты можешь что-то изменить. Ты можешь перестать быть тем, кто убивает, и стать кем-то другим.
Иноуэ легонько улыбнулась, и эта улыбка, вопреки всему ужасу вокруг, была по-настоящему теплой — не «светлой» в смысле высокомерия, а просто человеческой.
— Ты говоришь, что я слишком светлая для этого мира. Но ведь мир — это мы. Если мы все согласимся, что он темный, жестокий и безнадежный, то он таким и останется. Я здесь не потому, что я не вижу крови или войны. Я здесь потому, что я отказываюсь верить, что это всё, на что мы способны.
Орихиме на мгновение замолчала, прислушиваясь к тому, как пульс Бамбиетты под её пальцами становится ровнее.
— Мои друзья... они тоже сражаются. И на их руках тоже есть кровь. Но я беспокоюсь о них не потому, что они идеальны, а потому, что они — это они. И теперь, когда я узнала тебя вот так... когда я увидела твои слезы и услышала твои мысли... я тоже буду беспокоиться о тебе. Даже если ты скажешь, что это глупо. Даже если мы больше никогда не встретимся.
Она осторожно высвободила одну руку и, помедлив секунду, всё же решилась — аккуратно коснулась плеча Бамбиетты, притягивая её чуть ближе к себе, как будто пытаясь закрыть своим присутствием от холодного ветра войны.
— Ты не «винтик», И ты не «Шрифт». Ты — девушка, которой сейчас очень больно, и которой нужно просто знать, что она не одна на этих обломках. Это не «безвозмездный подарок». Это просто то, что люди должны делать друг для друга. Иди домой. Или не домой... иди туда, где ты сможешь найти свою собственную тишину. А я... я запомню твое имя. Не как врага, а как человека, которому я сегодня смогла помочь.
Она заглянула Бамбиетте в глаза, в которых всё еще плескалась эта горькая, неизведанная благодарность.
— Пожалуйста, береги эту жизнь. Она теперь очень дорогая. И она полностью твоя.
Девушка с золотыми волосами встала на ноги и стряхнула пыль с одежды. Мило убынувшись она протянула девушке руке проговорив
-- Идем?
Орихиме говорила много, и Бамбиетта слушала ее не перебивая. Несмотря на всю сюрреалистичность ситуации — разве могла она когда-нибудь подумать, что будет общаться со своим фактическим врагом, разве думала, что ее убеждения, рожденные и вскормленные Ванденрейхом, дадут трещину? — было что-то такое в этой короткой близости между двумя незнакомками, из-за чего Бамбиетта чувствовала себя одновременно комфортно и дискомфортно.
— Никто из нас не безупречен. Идеала не существует, а мечты о нем — это лишь утопия, которой не суждено сбыться, — пробормотала Бамбиетта на грани слышимости, по-прежнему не глядя на Орихиме. Сделать это было тяжело практически физически, и она не могла себя заставить. — Но ведь за каждой ошибкой однажды последует наказание. Ну, карма, хотя кто в нее вообще верит… просто каждому воздастся. А искупление, помимо права на жизнь, заслуживают далеко не все.
Кровь, смерть, искупление… одно тянет за собой другое. Бамбиетта не видела себя в иной роли, кроме как в роли штернриттера “Е”, несущую волю своего Бога. Орихиме знала, каково это — спасать кого-то. Бамбиетте было ведомо лишь как отнимать чьи-то жизни… и отчаянно стараться спасти собственную шкуру.
Чужое присутствие иррационально успокаивало. Бамбиетта тяжело вздохнула. Жизнь перестала утекать из нее рваными толчками, однако она все равно ощущала себя на грани жизни и смерти.
Бамбиетта замолчала, вслушиваясь в слова Орихиме. Мир вокруг нее был слишком зыбким, слишком нереальным, слишком… просто слишком. Слишком для Бамбиетты, всегда видившей — наученной этому и убежденной в этом — лишь одну сторону медали. Она была винтиком, она носила выгравированный на душе шрифт, и ей было слишком тяжело поверить в обратное.
Пройдет еще слишком много времени, прежде чем — если и даже когда — Бамбиетта сможет принять эти убеждения. Ее стержень пусть и надтреснул, но все еще был весьма крепок и держался из последних сил. Однако… если бы?.. Правда?..
Бамбиетта все еще оставалась собой: испуганной, глупой, жалкой девчонкой, цепляющейся изломанными пальцами за жизнь из последних сил. Это все, на что хватало ее сил… в то время как Орихиме верила совсем в иное. Бамбиетта снова вздохнула, потерев холодную щеку на удивление теплыми пальцами. Будто янтарный свет грел ее изнутри.
— Это и правда глупо. Беспокоиться за меня, — по привычке вредно отозвалась Бамбиетта, беззлобно и практически тускло. — Меня так просто не убьешь… и я так просто не сдамся. Поэтому лучше… лучше беспокойся за тех, кому это действительно нужно.
За тех, кто действительно дорог ей и ценен. Бамбиетта не могла просто так поверить, что в это число почему-то входила и она. Так в ее мире никогда не бывало, и это сравнение с миром, в котором жила Орихиме, в очередной раз больно врезалось ей под ребра. Когда плеча коснулась рука, Бамбиетта на мгновение напряглась, но позволила себе в очередной раз соприкоснуться с человеческим теплом.
Жизнь нынче и правда была очень дорогой. И принадлежала не Его Величеству… а самой Бамбиетте?..
Она посмотрела на Орихиме — внимательно, долго, вкладывая во взгляд все невысказанные эмоции — и некоторое время молчала, глядя на то, как та поднимается на ноги, отряхиваясь от пыли. Бамбиетта опустила взгляд на протянутую руку и, коротко кивнув, вложила пальцы в раскрытую ладонь.
Орихиме почувствовала, как в её ладони на мгновение замерла рука Бамбиетты. Это не было просто физическим контактом — это был момент доверия, настолько хрупкий, что, казалось, любое неверное движение могло рассыпать его в прах. Но Бамбиетта не оттолкнула её. Она позволила себе эту секундную слабость, и для Орихиме это значило гораздо больше, чем любые слова благодарности.
Она мягко потянула девушку на себя, помогая ей подняться с холодных обломков. Орихиме действовала бережно, внимательно следя за тем, чтобы Бамбиетта не потеряла равновесие — не только физическое, но и внутреннее.
— Может быть, это и глупо, — Орихиме чуть склонила голову, и её медно-рыжие волосы поймали отблеск далекого пожара, превращаясь в мягкое золотистое сияние. — Но знаешь... иногда самые глупые вещи — самые правильные. Беспокоиться за того, кто говорит, что его «не убьешь», — это мой способ верить в то, что ты справишься.
Она не отпускала руку Бамбиетты сразу, давая той возможность почувствовать опору. Взгляд Орихиме был полон той самой тихой решимости, которая позволяла ей стоять перед лицом самых страшных врагов и не ломаться. Она видела, что стержень квинси всё еще крепок, но теперь он не был ледяным — в нём появилось тепло, которое Орихиме старательно в него вдыхала.
— Наказание, карма... — Иноуэ на мгновение задумалась, глядя на то, как пыль оседает на белой форме Бамбиетты. — Может быть. Но если тебе дали шанс исправить то, что ты считаешь ошибкой, разве это не лучший вид «воздаяния»? Теперь у тебя есть время решить, какой след оставят твои руки в будущем.
Она осторожно отряхнула плечо Бамбиетты от осевшего пепла, коротким, почти материнским жестом. В этом не было снисхождения — только искреннее желание привести мир в порядок, хотя бы в таких мелочах.
— Иди, Бамбиетта-сан. Иди и не оглядывайся на этот кусок камня, — она кивнула на место, где они находились..
Орихиме сделала шаг назад, медленно разжимая пальцы. Ей нужно было уходить — там, наверху, Итиго и остальные нуждались в её щите, в её «отказе» от боли. Но она знала, что уходит не просто так. Частица её тепла осталась здесь, в ладони этой девушки, которая только что заново родилась среди руин.
— Я буду помнить, — прошептала она на прощание, и её улыбка была такой светлой, что на мгновение серые облака над Сэйрэйтэем показались не такими уж тяжелыми. — Береги себя. Пожалуйста.
Развернувшись, Орихиме побежала в сторону грохочущих взрывов, ни разу не оглянувшись. Она верила. Верила в то, что Жизнь, которую она сегодня защитила, найдет свой путь к свету, даже если этот путь начнется в самой глубокой тени.
Рывок — и Бамбиетту подняли на ноги, как не поднимал никто другой. Всю жизнь ей приходилось вставать самостоятельно, и потому чужая забота, теплая и оттого воспринимающаяся донельзя болезненно, задевала ее почти физически. Бамбиетта поднялась, неловко стряхнула с себя невидимые пылинки… способность Орихиме вернула на место даже потерянный сапог, какая прелесть.
Ладонь Орихиме была теплой. Иррационально, но выпускать ее пальцы Бамбиетте совершенно не хотелось, и оттого она сжала их чуть крепче. Хотелось продлить этот контакт, подобного которому в ее жизни, пожалуй, больше не будет. Надейся на лучшее, готовься к худшему — так ее давным-давно научила жизнь.
— Справлюсь… ха. Хотелось бы верить, — пробормотала Бамбиетта, глядя на то, как пламенеют золотисто-рыжие волосы в свете огненного зарева. — Еще бы я сама в себя так верила, как ты почему-то веришь в меня.
“Хотя я этого не заслуживаю”, — хотела добавить она, но проглотила, не желая жалости. Все-таки гордость, пусть растоптанная и изнуренная, смертельно уставшая, у нее была. Орихиме и так дала ей много, слишком много, и просить больше Бамбиетта у нее не смела.
Ей дали шанс. Орихиме и дала ей этот шанс, чтобы Бамбиетта могла что-то изменить, исправить. Чтобы она могла не только выжить и самоустраниться из ряда причин, следствий и инструментов этой войны, но и сделать что-то… что-то другое. Что-то, что ей никогда не удавалось сделать и о чем она даже не думала.
Еще полчаса-час назад Бамбиетта думала, что ее жизнь — это Ванденрейх и служение своему Богу, и ей никогда не пришло бы в голову иное. Орихиме держала ее за руку, и Бамбиетте, к своему ужасу, почему-то казалось, что у нее получится научиться не только отбирать чужие жизни.
Их пальцы расцепились. Бамбиетта вздрогнула, прижимая руку к груди, лелея слабое ощущение тепла, растекающееся по коже. Стало почему-то одиноко. Она подняла взгляд на Орихиме, упрямая и отчаянная в своей умирающей гордости и непонимании, что делать дальше.
— И ты… береги себя, — с трудом вытолкнула Бамбиетта из себя, тут же стиснула челюсти в глухом смущении, но взгляда не отвела. Еще какое-то время она смотрела в спину убегающей Орихиме, ее волосы были как факел в темной ночи — яркими и дарующими надежду.
Гранат расцвел нежно-красным, даруя новую робкую, как росток, жизнь, построенную на осколках старой.
“Иди, Бамбиетта-сан”. И Бамбиетта побежала не оглядываясь.
Вы здесь » Bleach: New Arc » Блич, неистовый и беспощадный » Когда расцветает гранат
