Белый песок сыпался тонкой струйкой из сжатой ладони. Мелкий, почти неосязаемый песок, так контрастирующий с черными небесами. И оскаленный клык луны – так будто бы было всегда. Луна, чернота неба, песок… пустота. Правда ли это? Что-то смутное в глубине говорило – нет.
Песок просыпался. Но спокойствия не было. Следующим орудием стала палочка. Несколько бездумных движений, след на песке. Затем рисунок сложился в нечто, напоминающее крестик. Под ним тут же были нарисованы три горизонтальные линии.
Рисовавший на песке арранкар казался сгорбленным, смутно что-то вспоминающим… с трудом. Он стер эти попытки что-то написать, растрепал свою шикарную белую гриву, доходящую до пояса, и снова – крестик, три линии… подумал и заключил их в кривой ромб. Бросил палочку. Все не то, все не так.
Сколько он прожил так? Он не знал. Только тянущая, густая тоска, будто сиропом залившая душу – а осталась ли у него еще душа? Но что-то внутри тянуло, звало… что-то знакомое. И однажды он стал вспоминать. Однажды он словно во сне ощупал свою маску… она раскололась, и слезы жгли глаза. Но дышать – дышать было легко. Он чувствовал, что это неправильно. И этот вечный клык луны – неправильно. Правильным был только белый цвет его одежд.
Этот мир был чужой для Укитаке Джуширо. Он вспомнил свое имя, когда маска скололась, когда слезы обожгли глаза. Вспомнил прошлую жизнь. Но туда – нет пути. И вместо капитанского хаори – арранкарский наряд, найденный в недрах Лас Ночес. Теперь он понял, почему так была удивлена Тия Халлибель, когда встретила его… и ничего не сказала, лишь цинично подняла бровь, вроде как «ну посмотрим».
Мир был жесток к тому, кто был добрейшим из капитанов, кто отдал свою жизнь за Готей – и до сих пор думал, как они там справляются. Что говорит Шунсуй. Плачет ли Рукия. Как они все. Но показаться таким – нет.
Этот мир не принял его, но терпел. Как и Укитаке – его. Однажды он нашел зеркальце – видимо, обронил кто-то из арранкарш – и посмотрел в него. Не узнал себя поначалу: узкий, длинный осколок маски у правой скулы, намертво приросший. Чей? Драконья кость, что ли? Не понятно. Растрепанные белые волосы, совсем не как в прошлом, когда он порой прихватывал из Генсея различные масла для волос, а лохматая шевелюра, больше похожая на гриву, и бледно-голубые, как проступившие вены, стигмы вдоль скул. Он бросил зеркальце на песок – таким точно не стоит соваться к бывшим друзьям…. Прихватил волосы куском ткани, оторванным от своей одежды, и успокоился на том.
Дни шли бесконечно, неотличимые от ночей. Пришлось уйти ото всех подальше, учиться жить заново – впитывать реяцу мелких Пустых, находить себе занятие и стараться не сойти с ума от безысходности бесконечной ночи. И иногда рисовать палочкой на песке что-то, напоминающее о прошлой жизни.
В один из таких дней Укитаке почувствовал чью-то реяцу – не привычного мелкого Пустого. Кого-то сильного. Рука привычно легла на рукоять меча – и здесь они с Согье но Котовари были неразлучны.
- Кто здесь? – спросил Укитаке. Голос звучал непривычно хрипло, что было неудивительно после долгого молчания. Что этот неведомый кто-то хочет от него? Или это случайность? Что ж… все лучше, чем сходить с ума. Кто бы знал, что от проснувшейся памяти будет так больно… С этим надо что-то сделать. Он больше не мог быть один. Больше не мог оставаться здесь. Но и что делать дальше – не знал.

Укитаке смотрит прямо перед собой – и не видит лица подошедшего. Рваный капюшон, маска вроде птичьего клюва – едва заметная, нужно очень хорошо приглядеться. И перья на руках. Даже головой вертит, как птица... В одной руке неведомый арранкар держал зеркальце – то самое, что выбросил некогда Укитаке, ужаснувшись нового облика. Ветер гнал куда-то песок Уэко Мундо, трепал края арранкарских одежд. Истосковавшийся по небытию, Укитаке был рад живому существу. Пусть и условно живому. Он глубоко вдохнул – совершенно свободно. Вот удивительно, болезнь прошла, стоило стать арранкаром, кто бы знал… Но он помнил огонь, обжигающий легкие, привкус крови… Сейчас же только песок скрипел на зубах и ветер порой сбивал дыхание. Но это не страшно. Совсем не страшно.
- Я – это кто? – резко сказал Укитаке, - имя у тебя есть? – и задавил в себе аранкарские инстинкты. Они порой прорывались так – резко, вспыльчиво, и снова уходили, будто камень падал на дно, не оставив даже кругов на воде. А его собственное имя? Стоит ли называть свое имя?
- Где ты это взял? – показывает Укитаке на зеркальце, - я сам не знаю, чье оно.
И вот едва заметные волны от «камня» улеглись окончательно, и Укитаке сказал:
- Я Укитаке Джуширо.
Он не стал добавлять «я капитан Готей-13», потому что какой он теперь капитан. Он вообще… никто. Но тем не менее другого имени у него не было. Только то, из прошлой жизни. Скажет ли его имя арранкару о чем-либо? Или только Тия его узнала?
Сам он не помнил этого арранкара по сражению в Каракуре. Он вообще его раньше не видел. Может случиться, что и он его – тоже. Так странно…
- Ты давно один?
Хватит прятаться. Правда хватит. Больше так было нельзя. Если этот арранкар не один и поблизости есть еще – что ж… Будет интересно, если его кто-то вспомнит. Будь что будет. Путь домой - или путь в новую жизнь, будет видно.
А где теперь дом? Действительно...

- Ты шел за мной? Зачем? – Мурата. Имя незнакомое. Не Эспада и кажется, не их фрасьон. Что ж… Укитаке не хотелось, чтобы кто-то его узнал – с него хватило и взгляда Халлибель, с которой они молчаливо проигнорировали друг друга.
Одиночество было тягостным? Оглушающим? Нет – привычным и тягучим. Только стук сердца был таким громким, словно это звучали невидимые барабаны. Он берет зеркальце, кидает на него взгляд, боясь снова увидеть в отражении приросший осколок маски – почему? Чего ты боишься? Все, прошлого не исправить, признай уже… Кладет зеркальце в карман. Услышав извинения, Укитаке замирает – это так непривычно… теперь. В этом мире. Так странно.
- Здесь невозможно понять, сколько прошло времени, - соглашается уже-не-капитан. И это правда – Уэко Мундо вытягивает из тебя жизнь, переделывает, обтесывает по-своему, словно море обкатывает гальку, а ты и не замечаешь этого, не замечаешь времени…
- Не один – а с кем? – это уже интересно. Что случилось с компаньонами Мураты? Как здесь вообще принято? Ну, основное понятно – как, поглощение, бездумное, призванное лишь утолять голод, но не все же время. Укитаке интересно. Если Тия его помнила – и он испугался этого, той памяти, возможных вопросов… то его знакомство с Муратой как чистый лист. И это интересно.
- Как давно? Я помню войну с квинси… помню, как был уничтожен Король Душ и мир чуть не развалился на части…
…А ты был тем, кто не дал ему рассыпаться в прах, схватив рукой бога все мироздание, вывернув свое существо наизнанку и назвав это честью…
- И судя по тому, что здесь нет квинси, война закончена. И это хорошо, - Укитаке слабо улыбается, облизывает внезапно пересохшие губы, — значит, все было не зря.
Вот только тоска в груди жжет вместо старой привычной боли. Тоска по прошлому. Как они простились с Шунсуем… Укитаке тогда пошутил с ним… что-то о том, что все надо отстроить заново, кажется – он сам не помнил смысл. Помнил только натянутость улыбки – они оба понимали, что встреча последняя.
- Последнее, что я помню из той жизни – мои слова о чести и долге… Лица друзей. Вкус крови. И боюсь, я не знаю, сколько времени прошло с того момента…
Голос Укитаке затихает, будто гаснет огонь, и только вой ветра и тонкий звук стирающихся песчинок заполняют пространство. Оглушительная тишина, из тех, что хочется порвать, но не знаешь как и вязнешь во всем этом еще глубже…

Слова Мураты прозвучали как гром. Слова со вкусом крови и разочарования, полоснувшие по сердцу… по пустоте в груди. Повисшие камнем, будто заполняющем эту пустоту внутри. Укитаке не стал отпираться.
- Да. Был шинигами. Капитаном.
Говорить – так все. И будь что будет.
- Печально, когда забываешь дорогу к другу… Я не забыл, но не могу туда прийти… таким.
Вот уж чего Шунсуй не ожидал бы… или наоборот? С ним никогда не знаешь, чего ожидать. Впрочем, в одном Укитаке всегда был уверен – в принятии. Что друг его поймет. Но – не искал путь назад. Потому что там не только друг. Там бывшие сослуживцы, подчиненные. Поняли бы ли они? Укитаке никогда не задумывался об этом по-настоящему, подумав, что услышит «нет». И только сейчас понял, что это он за них так решил, что на самом деле этого «нет» он не слышал.
- Одним из них – кем именно? – Укитаке слушал сбивчивую речь Мураты, и проникался его историей потери друга, так похожей – и наверное, не похожей – на его собственную.
- И правда… главное – вспомнили, - короткий, сухой смешок Укитаке резанул горло. Сухой воздух. Сухие глаза – когда-то он проникся бы этой историей. Сейчас он чувствовал, понимал, но где-то внутри под всем этим чувствовал что-то мертвое и пустое, чувства стекали с его души, будто песок с костяного остова, но и тех крох, которые оставались, хватило на то, чтобы взглянуть на Мурату иначе. Теперь он не просто некий Пустой-ворон, скрашивающий его одиночество, теперь… Здесь ведь тоже могут быть друзья.
- Хочу, конечно, - куда его зовет Мурата, Укитаке не понял, но сколько можно бесконечно сидеть здесь, вычерчивая свое имя и номер отряда палочкой на песке? Раз уж он жив – пусть и так,  пусть пески  Уэко Мундо занесут его каракули – да скорее всего, уже – пусть останется в прошлом белый хаори, отряд, пусть его душу гложет тоска по другу, по сослуживцам… это она, видимо, живет той дырой в груди, что скрыта под арранкарской формой, и вот оно, море, а его жизнь была рекой, против течения которой плыл карп. Карп, ставший драконом в этом море песка. Драконом, хранившим осколки своих сокровищ и мудрости как умел. И который жаден до чужих сокровищ. Да… стоило Мурате предложить, как внутри что-то шевельнулось. Что-то… То самое, необходимое.
- Не могу сказать, что мой разум сильно замутнен, - изящно выразился Укитаке, - но я согласен. Возможно, это поможет найти мне свой путь.
Путь в этом мире, с этой новой сутью, в новом – арранкарском – белом.

Ветер… сплошной ветер и песок. Бьющий в лицо, заставляющий прочнее держаться на ногах. Укитаке мельком отметил, что хорошо, что он перехватил волосы обрывком ткани – было бы нехорошо, если бы собственная шевелюра мешала видеть.
Ветер… не тот ласковый, пахнущий жасмином, пионами и водой из Угендо. Этот был колючим, пахнущим пылью и жжеными костями, выворачивающий душу. Укитаке старался не потерять Мурату из виду, шел за ним – интересно, куда они придут? Что это за место? Раньше, когда мысли были в беспорядке, он медитировал. Или пил мятный чай по рецепту Уноханы. Или шел к Шунсую. Сейчас все это невозможно. От этой мысли дыра в груди будто бы заныла сильнее – или показалось?
Ветер и песок, песок и ветер… Сама безысходность. Чему он удивляется? Так и должно быть. Это же мир Пустых, сам пустой, как бутылка Шунсуя к вечеру. Легкая улыбка тронула губы – даже здесь, даже сейчас он помнит прежде всего о друге, а не о себе.
Неужели они пришли? Просто какая-то дыра – и вот они в лесу меносов. Нет, далеко еще, но здесь безысходность совсем сдавила. Хотелось – так отчаянно хотелось увидеть хоть один раз друзей… то есть бывших друзей? Даже если они тебя тут же убьют, что ж. Он бы даже не сопротивлялся, честно.
Какое-то кладбище, с крестами – не японский обычай, отметил Укитаке. У них ровные стелы с именами, а не кресты. Впрочем, он так и не спросил, во что верил Мурата когда-то… а энергия места чувствовалась. Отчетливо фонило прошлым, тоской… так хотелось просто завыть. Некоторые насечки на крестах были цифрами – и все меньше десяти… Эспада? Укитаке невольно вздрогнул.
Смотри, победитель, смотри на свое кладбище… - откуда-то изнутри вылез циничный внутренний голос. Нет, не тот, что раньше принадлежал божеству. Просто… голос. Укитаке еще поймет, что это, но было неловко, будто он подсмотрел что-то неприличное. Он, шинигами, пришел на кладбище арранкаров! Упс... он не шинигами... тоска разлилась внутри, готовая пролитья слезами - но глаза были сухи.
И вот они, кажется, пришли. Поляна, пустое пространство. Ровное пространство между деревьями. Укитаке посмотрел вверх – ветви деревьев сплетались где-то вдалеке. Странное ощущение… будто под большим куполом.
- Песнь? – удивлению уже-не-шинигами не было предела. - Многие ли знают об этом месте? Или это только твое? – Укитаке хотелось знать, не наткнутся ли они здесь на кого, не станут ли добычей. Впрочем, тогда придется обороняться… а это явно священное место, и осквернять его не хотелось… Он закрыл глаза.
Начало песни было тихим, будто плакал женский голос. Затем – флейта сякухати, так похожая на звук ветра. Того самого ветра, что пах жасмином и пионами. Затем ударные – тайко? Или что это? А голос все плакал и плакал… по душам, бывшим здесь? По своему прошлому? По их с Муратой прошлому? Получается, пустой мир не так уж пуст? Если в нем есть такое…
Песнь длилась и длилась… она будто рассказывала о всей его жизни – от детства до смерти. О том, как трудно было дышать – и тогда флейта словно захлебывалась, о том, как он любил в юности – и сердце рвало от тоски по любимой, казалось бы, давно угасшей, о том, как он жил – и тогда флейта звучала ровно и спокойно, как его дыхание. То же ли слышит Мурата?
Мысли становились яснее, и становилось понятнее, почему такая дыра в груди. Почему он здесь. А вот что с этим сделать – не скажет никто. Но однозначно – жить.
- Спасибо, - благодарит Укитаке нового друга, когда Песнь закончилась, — это и правда помогает.

Отредактировано Ukitake Jushiro (2026-05-07 01:40:51)